Соня РЫБКИНА

 

Окончила СПбГК им. Н.А. Римского-Корсакова (скрипачка). Публиковалась в журналах «Нева», «Урал», «Подъём», «Дальний Восток», «Кольцо “А”», «Эдита», «Нижний Новгород», «Формаслов», «Дегуста» и др. Составитель и автор поэтической антологии под редакцией В.Е. Лебединского (2022). Автор сказочной повести «Кровь и серебро» (2021) и сборника повестей и рассказов «Кривая линия» (2024). Живет в С.-Петербурге.

 

 

БЛИК СОЛНЕЧНОГО СВЕТА

Рассказ

 

Мила торопилась домой. Она всегда торопилась домой после работы, будто боялась не успеть, не застать Ярослава; будто он мог бесследно, подобно призраку, раствориться в воздухе. Она была уверена, что он никогда толком её не любил, просто покорился судьбе. Они познакомились, когда ему было всего шестнадцать; он учился в девятом классе консерваторской десятилетки, она – в консерватории, на четыре года старше, уверенная и самолюбивая, талантливая, равнодушная ко всему… Они занимались у одного педагога; Мила как-то случайно застала Ярослава в классе после урока, произошёл ничего не значащий разговор. Она его тогда не заметила. Влюбилась через пару лет, услышав его игру на отчётном концерте (он исполнял свою пьесу); очень болезненно влюбилась, отчего-то подумав, что вряд ли будет нужна этому ангелоподобному юноше в круглых очках, с золотистыми колечками вдоль лица и смиренным взглядом. Писала ему иногда короткие сообщения на общие темы, о музыке, искусстве, отправляла без подписи свои стихи; он отвечал ей так же коротко и мило, и ей было совершенно понятно, что она его не интересует.

Мила старалась встречаться с другими; по ночам пыталась заставить болезненную страсть замолчать хотя бы ненадолго, представляя блики и отсветы в светлых волосах, отсутствующую улыбку, родинку на скуле. В общем, ничего не помогало, ни плач, ни хохот, ни тонкие пальцы, ни бархатные голоса, и оставалось только смириться и ждать небесной милости.

Ярослав не поступил в аспирантуру; Мила узнала, что он ищет квартиру, потому что не может больше оставаться в общежитии. Она предложила ему временно пожить у неё во второй (свободной) комнате, а через год сказала, что любит его и просит вступить с ней в брак. Это было глупо, абсурдно, нелепо, но она не могла жить, как раньше; чувство к нему выедало её изнутри, и ей казалось, что скоро оно заполнит её до конца – и от неё самой ничего не останется. Он помолчал, потом пролепетал: «Я тебя тоже». Через месяц они поженились. Мила не верила, что он её тоже, просто считала, что он очень одинок, у него нет близких людей, вот он и прилепился к ней. Что в ней было такого особенного, за что Ярослав мог её любить?

Она до последнего ждала от судьбы подвоха; и в день росписи, на которой не было никого, кроме них самих, и потом, словно кольцо могло соскользнуть с его пальца куда-нибудь в ливневую решётку, а сам он мог исчезнуть без объяснений. Кажется, она немного успокоилась, когда через пару месяцев он впервые переступил порог её комнаты – и она, наконец, увидела, как он спит на боку, забавно приоткрыв свой маленький рот. Впоследствии он нечасто приходил к ней, всегда спрашивал, можно ли, был робкий и немного неловкий, и она считала это признаком отсутствия у него особой любви к ней.

У них не было детей, хотя Мила хотела, чтобы кто-то любил её в полной мере, просто так, чтобы они с Ярославом сблизились в ком-то и для кого-то, чтобы Ярослав любил его так же сильно, как она любила его самого, но не случилось. Она как-то сказала об этом Ярославу, он ответил: «Может быть, это из-за меня?» – и у него было такое печально-виноватое выражение лица, что она больше никогда не касалась этой темы.

Он был прекрасным супругом. Делил с ней быт, готовил, ничего не навязывал, не повышал голоса во время споров. Бывало, просил только оставить его в одиночестве по вечерам, когда писал музыку, и она уходила, тихонько поцеловав его в затылок. Мила работала концертмейстером, давала уроки, несколько раз в год публиковала стихи в двух-трёх журналах (в юности один критик назвал её новым значительным голосом литературы), но добровольно оставалась в тени даже у себя дома, оставляя весь свет одному Ярославу. Он восхищался её стихами, но она считала гениальным его; когда изредка его произведения исполнялись, она была счастлива так, будто они принадлежали ей. Они жили уединённо, мало с кем общались; её знакомые потерялись, ещё когда Ярослав был от неё далёк, а они пытались отучить её от болезненной страсти.

Она любила его так давно; теперь трудно было представить, что когда-то она не знала о его существовании. По воскресеньям они ходили в маленькую лютеранскую церковь, которую любил Ярослав, а после она читала ему вслух какую-нибудь книгу, изредка поднимая на него взгляд и удивляясь, что он всё-таки её.

Их браку было двадцать лет, и только один раз, пять лет назад, в их отношениях случился какой-то надлом – и произошла крупная ссора; Мила упрекала его в недостаточной любви, Ярослав её – в несправедливости этих слов. Они не разговаривали две недели, и он, отчего-то решив, что это конец, пребывая в тихом неизбывном отчаянии, уступил двадцатидвухлетней девице, которой давал уроки композиции и которая обожала его до дрожи в коленях; яркая, темноволосая, она была совершенно не в его вкусе, и без влечения с его стороны всё произошло довольно нелепо. Он признался Миле в случившемся через несколько дней, плакал и не мог поднять на неё взгляда, а она сказала только: «Сегодня я приготовлю ужин, Славочка». Она не была ошарашена, не винила его; главное, что он в порядке, что он с ней, что он останется здесь; оступился, с кем не бывает, не стоило с ним ругаться; и так чудо, что он женился на ней. Когда он заснул, она гладила его по волосам и вспоминала отчётный концерт, где он играл свою пьесу…

Теперь всё почти рухнуло в одно мгновение. Почему она объявилась именно сейчас, эта вульгарная девица, с какой стати пришла на концерт Ярослава, как посмела? Двадцать лет Мила оберегала его, как могла, хранила его покой, заботилась о том, чтобы ничто не мешало ему жить, творить, писать музыку, забывала себя, лишь бы ему было хорошо, а теперь кто-то решил, что может в одну секунду отнять у неё смысл жизни? Ей не дано было узнать их ребёнка, а какая-то случайная безмозглая… приходит к ним в гости с маленьким сыном? Да, может быть, похож, но это ничего не значит. Мила позвонила старой знакомой.

«Я умру без него, – просто сказала она. – Умру, если не смогу больше видеть, как он спит, смеётся и смотрит на небо. И если у него будет настолько важная жизнь без меня…»

Она вошла в квартиру, сбросила пальто, вымыла руки. Ярослав сидел за фортепиано и что-то наигрывал; она узнала пьесу, над которой он работал в последние дни.

– Привет, Славочка. – Он повернулся к ней, и она поцеловала его в губы. – Работаешь?

– Немного. Никак не могу продвинуться дальше того такта, который написал вчера, – он улыбнулся. – Есть будешь?

– Да, я только хотела сказать… – Она протянула ему лист бумаги. – Я попросила сделать тест. Это не твой ребёнок.

– Я знаю, – он обнял Милу. – Я сказал ей сегодня, что сделаю тест, и она призналась. Не понимаю, на что она рассчитывала… Нельзя было уступать ей тогда, зная, что всегда любил только свою жену.

– Всегда? – зачем-то переспросила Мила.

– Как увидел в первый раз в кабинете профессора… Ты была такая взрослая, красивая, недосягаемая. Я и не думал, что тебе может понравиться странный замкнутый мальчик, не умеющий выражать свои чувства.

Она снова поцеловала его, вдруг подумав, сколько всего пропустила. Сколько не заметила нежных взглядов, случайных милых слов и жестов, мелких деталей просто потому, что считала это невозможным? Она не чувствовала больше злости и ненависти по отношению к той, другой, только недоумение и жалость; ведь она так же любила его, до сих пор, и придумала этот нелепый обман, лишь бы… И всё равно ничего у неё не получилось.

– Ты так смотришь… – Он снова улыбнулся. – Как будто я могу деться куда-то. Пойдём ужинать, всё остынет.

 

КРЫЛАТЫЙ СТРАННИК

Рассказ

 

Ира уселась за стол и включила старенький ноутбук. Он отозвался странным дребезжанием, но заработал. Сломается ещё, а деньги на новый где возьмёшь... Ира подождала, пока он запустится, закрыла пару всплывших, как обычно, окон и открыла браузер. Вообще-то зайти в соцсеть можно было и с телефона, но дома ей больше нравилось делать это на ноутбуке; клацанье клавиатуры при наборе сообщений почему-то успокаивало. Он написал ещё час назад: «Привет. Как день прошёл?»

Ничего необычного. Ира стянула с волос резинку и расслабленно откинулась на спинку компьютерного стула. Прежде чем ответить, зашла в группу. Группа не обновлялась уже две недели, некрасиво... В отложке лежал пост со стихами Сологуба, который она не успела оформить до конца – так и не подобрала иллюстрацию. Скоро кто-нибудь обязательно напишет: «Паблик умер?» Ира вздохнула и полезла в сохранёнки, там обязательно должно было что-то найтись – картина Сомова или просто подходящее (атмосферное, как сейчас говорят) фото. Ира прикрепила изображение и нажала «опубликовать».

Рубрика с анкетами пустовала уже неделю. Ире пришла в голову идея создать её несколько месяцев назад. Конечно, группа, посвящённая искусству Серебряного века, с сайтом знакомств ничего общего иметь не могла, но это показалось удивительно логичным – люди, объединённые одним интересом, рассказывают о себе и находят общение. Его анкета появилась там довольно быстро: «Марик, 27 лет, рост 187, вес 75, волосы русые, длина зависит от душевного состояния, свободен, вредных привычек не имею, образование высшее, инвалидность 3-й группы (полностью независим). Ищу подругу для обсуждения прочитанного (иногда и просмотренного), для начала по переписке, потом будет видно. Интим не предлагать (по близкой душевной дружбе согласен на компромисс один-два раза в месяц, если вы нуждаетесь в этом до зубного скрежета, учащения сердцебиения в масштабах, опасных для жизни, утраты адекватной оценки действительности и проч.). (Дальше шло несколько скобочек.) Слушаю только классическую музыку и русский рок. Читаю всё, что читабельно, кроме романов со стереотипно выраженным полом автора. Если у вас есть свойство навязывать свои вкусы, не пишите мне». Страничка называлась Krulatyi Strannik, единственное фото – чёрный силуэт на стене.

Теперь они переписывались уже три месяца, но Ира так и не знала, как он выглядит. Её это не то чтобы волновало, просто пугало немного; вдруг ему не 27, зовут его по-другому, и вообще он маньяк? Бывают же именно такие интеллектуалы. Но она каждый раз прятала эту мысль подальше, стоило ей возникнуть. Да и фамилия у неё на странице была ненастоящая, фото одно, даже город не указала. А Марик и не спрашивал. Друзей у Иры не было, последняя подруга «потерялась» после выпуска, то есть лет двенадцать назад, а на работе в универе она со всеми мило здоровалась, но продолжительного общения завязать так и не удалось. Столько было книг, которые Ира обязана была прочитать, что ей некогда было слушать, как племянница Глафиры Петровны удачно вышла замуж, у Степана Андреевича проблемы с ипотекой, а кто-то сломал ногу. Нет, она вполне могла искренне порадоваться или посочувствовать, когда случалось так, что разговор был неизбежен, но вообще старалась не получать лишнюю информацию, чтобы не забивать «жёсткий диск» в голове. Марик загружал в её голову только то, что Ире было интересно, про себя писал редко, и это её устраивало. Она знала, что до окончания вуза он жил с матерью, которая знатно попила у него кровушки, потом свалил («Я понял, если хочется ещё пожить, точно пора») и виделся с ней нечасто. Ира сама созванивалась с отцом только на праздники, чтобы услышать очередную порцию недовольства в свой адрес. Это было проще, чем попытаться разобраться в ней и наладить отношения. Когда-то Ира страдала из-за этого, но потом перестала. Что толку растрачиваться на людей, которые не желают признать, что ты не можешь быть их копией, и отказываются тебя слушать...

«Недавно с работы вернулась, – напечатала она. – Боюсь, порадовать нечем, второй день не читаю. Давление. Ты как?»

Ответ пришёл почти мгновенно, хотя до этого Марика час не было в сети. Наверное, сработало уведомление.

«А я сегодня читал Мережковского, про Терезу из Лизьё. Жаль, что он не успел закончить эту книгу. Вообще меня обе Терезы интересуют, Авильская и Малая. Я тут статью нашёл про образ Терезы Авильской в лирике Серебряного века, могу скинуть. Вдруг для твоей группы пригодится. Или просто почитаешь».

Файл со статьёй Марик прикрепил сразу, не дождавшись реакции. Ира улыбнулась.

«Статью посмотрю завтра, а книги читала. По-моему, я писала о них в группе. Если интересно, поищи по ключевым словам посты примерно пятилетней давности».

Хорошо было бы всё-таки с ним увидеться. Убедиться, что он настоящий (а какой ещё?). Или хотя бы поговорить по видеосвязи; скорее всего, он в другом городе сидит. Она у него так и не спросила про здоровье, очень неудобно было. А он не рассказывал. Странно, конечно, общаться с человеком, не зная ничего о его внешности. Ира рисовала себе сборный образ всего, что ей нравилось. Раньше она всегда ясно представляла тех, с кем общается, стоило прийти сообщению; даже то, с каким выражением лица и в какой обстановке человек ей пишет, хотя до Марика длительных переписок у неё не было очень давно.

«Может быть, ты всё-таки пришлёшь мне фото?» – спросила она, хотя боялась, что он заблокирует её после этого.

Что, если у него какой-то недостаток, и он не хочет его показывать малознакомому человеку? Наверное, стоило ещё подождать, прежде чем задавать этот вопрос...

«Может быть, лучше сразу увидимся? – ответил он. – Если ты не испугалась, конечно...»

И опять эти скобочки.

«Я даже твоего голоса ни разу не слышала».

На экране всплыло новое окно и кнопки: принять или отклонить вызов.

– Ну, привет, Ира. – Голос у него был приятный, наверное, тенор. – Теперь услышала. Так что насчёт встречи?

– Ты не спрашивал, в каком городе я живу.

– Я и так знаю, – ответил он со смешком.

– Интересно... Вот теперь мне точно пора начинать бояться.

– Давай завтра в кафе днём, если можешь. Которое на набережной. Там обычно много народу, если что. Часа в два.

– Марик... Можно вопрос?

– Можно, только я могу не ответить, – она поняла, что он улыбается.

– Хотя ладно, уже неважно... Тогда до завтра.

– До завтра.

Что-то в этом было неуловимо знакомое, но Ира никак не могла зацепиться за нужную ниточку. Поела кукурузных хлопьев, залив их питьевым йогуртом, пролистала статью, которую прислал Марик (она оказалась интересной), приняла таблетку от головной боли, поменяла постельное бельё. Совершала привычные однообразные действия, а на дне что-то ворочалось, но она не успевала это поймать.

Проснулась на следующий день Ира так поздно, что пришлось наскоро перекусить, собраться и ехать на набережную. Во время сборов она несколько раз успела передумать, потом успокоила себя тем, что там действительно должно быть много народу в выходной.

Оказалось, что приехала даже немного раньше и спустилась вниз покормить уток. Погода была хорошая, тёплый ветер, солнечно, и на душе было тепло, но как-то страшно.

– Привет, – сказал кто-то прямо над ухом.

Она вздрогнула и обернулась.

– Ой, привет. Как неожиданно... Как ваши дела?

«Вот странно, – думала Ира, – имя вылетело из головы. Надо же. А фамилия? Кущев, точно. Уже лет пять назад выпустился».

Кущев был умнее всех в группе, писал заумные пространные эссе, в которых всегда выражал личное (зачастую весьма своеобразное) мнение, носил только чёрное; сначала у него была очень короткая стрижка, а потом, когда волосы отросли, они всегда сомнительно свисали из-под капюшона толстовки, почти скрывая лицо. Делать ему замечания было бесполезно. Его не трогали, пару раз похулиганили и отстали. Она запомнила, как под её заголовком «Пять доказательств бытия Бога» на доске он (Ира узнала почерк) написал: «Бах, Вивальди, Моцарт, Бетховен, Чайковский».

Он стоял совсем рядом. Снял солнечные очки. Один глаз, пронзительно-синий, изучал её, другой, подёрнутый бельмом, не выражал ничего. Волосы, мягкие и волнистые, были забраны в аккуратный пучок. Ира подумала: оказывается, он красивый. Он улыбнулся. И она вспомнила, что его зовут Марк.

– Я думал, мы на ты.

– Ты идиот, Кущев. Целый спектакль разыграл...

– Рад, что ты оценила.

Он рассказал Ире, как случайно нашёл её группу, узнал на фотографии и не решался написать. А потом она открыла рубрику с анкетами – и он опубликовал свою, чтобы она написала ему сама:

– Я думал, ты раньше догадаешься.

– Куда мне до тебя, манипулятор.

Они сидели на пледе, который предусмотрительно захватил Марк, у самой реки.

– Понимаешь, я нелюдимый самовлюблённый зануда, – говорил Марк. – Хотя это ты уже и так знаешь. Сам я себя самовлюблённым не считаю, но такой вывод неизменно делают окружающие, когда обнаруживают, что они мне неприятны. Я не то чтобы не люблю их... Пусть у них всё будет замечательно, мечты сбываются, желания исполняются, только меня в свою суету не вовлекайте, премного благодарен. Я сейчас, кстати, пытаюсь улучшить одну программу... Суть её в том, что ты можешь создать персонажа, подробно расписать его составляющие, загрузить изображения, а потом переписываться с ним. Возможно, потом ещё будет возможность позвонить. Мне в своё время такого очень не хватало... Никто не хочет слушать про Мережковского или Сологуба... Кроме тебя.

– Тебя это во мне и привлекает, да? – спросила Ира.

– По большому счёту, да. Надеюсь, это не обидно. Я рассчитываю, что ты всю жизнь будешь готова говорить про это. И про всё остальное.

– А я хочу тебя поцеловать. Можно?

– Только не взасос, – серьёзно сказал Марк. – Люди смотрят, и вообще я такое не люблю. Сразу ощущение, будто кто-то пытается меня съесть.

Ира мягко поцеловала его в щёку.

– А вот так даже приятно... Можно спросить, чего ты хочешь от этой дружбы?

– Ничего особенного. Я живу в трёшке, досталась по наследству. Если тебя не смущают горстки пыли на полу, переезжай. Я вообще редко делаю уборку, особенно в нежилых комнатах. Если не хочешь, просто будем видеться. Переписываться, как раньше. А там посмотрим. Романтика мне не нужна, для интима чаще, чем ты написал в анкете, у меня нет ни сил, ни времени. Мне интереснее с тобой разговаривать.

– Меня всё устраивает, – сказал Марк. – Давай ещё уток покормим.