Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
Союз Писателей Москвы  

Журнал «Кольцо А» № 145




Foto 2

Дмитрий НИКОЛОВ

Foto 5

 

Поэт, прозаик. Родился в 1989 г. в Харькове (Украина). По образованию историк-археолог. Публиковался в сборниках, журналах и альманахах «Самая страшная книга», «Опустошитель», «Мир фантастики», «Мю Цефея», «Darker» и др. Участник Литературной мастерской З. Прилепина (2020). В журнале «Кольцо А» публикуется впервые.

 

 

СПАСИ И ПОМИЛУЙ

Рассказ

 

– Слушай, Федь, почему ваши так любят читать фантастику? – Антон замер перед книжной полкой, наклонив голову и изучая цветные корешки Азимова, Саймака и Брэдбери. – Это ж первый шаг к науке, к теории Дарвина и вообще.

Молодой дьякон улыбнулся, словно ему приходилось отвечать ребёнку.

– Всякий истинный христианин живёт в мире чудес, Антош. Для него чудеса – реальность. Говорящий куст, хождение по воде, воскрешение… И ещё тысячу чудес, о которых ты даже слыхом не слыхивал. Мы верим в них или хотя бы чувствуем, что должны верить, потому что без них наша вера исчезнет, исчезнет наша реальность. Для нас фантастика то же, что для вас, невоцерковлённых, христианские чудеса – другой мир. Вы бежите от бытовой серости, а мы немного отвлекаемся от сверкающей чудесами христианской действительности.

– Но разве хороша самая яркая и чудесная реальность, от которой всё равно хочется отвлечься? – иронические нотки пропали из голоса Антона, он смотрел теперь на друга совершенно серьёзно.

– Чем ярче, тем сложнее. Я пока не успел позабыть мирскую жизнь, – Федя поднялся и стал ходить по своей маленькой комнате, подметая линолеум полами рясы. – «Реальный» мир проще, он чёрно-бел. Не спеши спорить. Закон, общественный договор, мораль не предполагают особенных трактовок. Сейчас, дай покажу тебе кое-что. Ты знаешь, я много лет уже интересуюсь необычными иконами, а за каждой из них стоит история. Иногда ужасная, еретическая, а иногда настолько нравственно сложная, что диву даёшься.

Дьякон подошёл к полке и снял с неё большой самодельный альбом. Откинув тяжёлую, обтянутую бархатом крышку, стал листать страницы, пока не нашёл нужный разворот. Хорошие глянцевые фото, спрятанные под полиэтилен.

– Посмотри на эту икону, – Федя развернул альбом к гостю.

– Икона как икона, – Антон пробежал глазами по фотографии. – Мне все святые на одно лицо.

– А ты присмотрись.

– Это у него лодка в руках?

– Поморский рыбачий карбас, а что внутри видишь?

– Гроб! Гроб натурально!

– Точно, Антоша, гроб. А знаешь, что в гробу? Останки его жены, собственноручно убитой.

– Хороший святой, сразу видать. И за что он голубушку?

– Всякое говорят. Кто за измену, кто за то, что бесы в неё вошли.

– Удобное объяснение. Запомню на случай, если Ирка мне надоест.

– И посадят тебя в тюрьму в твоём мире прогресса, дарвинизма и прочего. А Варлаам Керетский получил епитимью и плавал по суровому Белому морю, соблюдая строжайший пост, пока останки супружницы не истлели. И был прощён. Людьми и Богом. Для меня это чудо прощения важнее всех библейских чудес, они – лишь оклад, сверкающий драгоценностями, притягивающий взгляд. Но оклад никогда не превзойдёт глубины самой иконы.

Антон слушал, в задумчивости листая страницы альбома. Федя хотел было продолжить, но удивлённый возглас друга сбил его с мысли. Почесав жидкую бородку, дьякон подошёл к столу.

– А, испугался святого Христофора?

На потемневшей иконе в сером кафтане под алой накидкой, сжимая в руках посох и крест, стоял святой, и кудри скатывались с его вытянутой собачьей головы.

– Ни разу я не испугался!

– Одно из самых удивительных изображений, встречающееся, впрочем, не так уж и редко. – говорил Федя, не обращая внимания на слабый протест друга. – Старообрядцы довольно ересей наплодили, но многое и сохранили для наших времён. Их ловили и убивали, их иконы жгли, а они скрывались в непроходимых лесах, чтобы сохранить свою правду. Я не могу разделить их взгляд на веру, но не могу не уважать их подвижничества. Многие образа из этого альбома старообрядческие – вот трёхликий четырёхглазый Бог – иконописец так понимал его триединство, вот запрещённая, как и псоглавый Христофор, троерукая Богородица, это святой Варфоломей, одеждой которому служит содранная кожа, переброшенная через плечо, вот лабиринт между Раем и адом: пойдёшь вслед за одним из смертных грехов – окажешься в геенне, одумаешься – будешь на небесах. Страшно, но, если задуматься – очень обнадёживающе. Выбор всегда есть. Прощение ждёт всякую раскаявшуюся душу.

– Но ведь вы считаете, что каждый человек – грешник. – возразил Антони с вызовом добавил. – И даже ты, раб божий.

– Я первый из грешников. Но я верю во всепрощение.

Дьякон хотел было продолжить, но где-то в складках рясы тонко запиликал старый мобильник. Отыскав нужную кнопку, Федя поднёс телефон к уху. Лицо его менялось каждый миг недолгого разговора: удивление, испуг, отчаяние. Но стоило собеседнику повесить трубку, оно стало спокойным и решительным.

– Антон, у нас беда приключилась, подкинешь меня до больницы, раз ты на машине? А договорим как-нибудь после.

В дороге Федя сосредоточенно молчал. Чёрный паркетник Антона легко преодолевал февральскую распутицу – в лужах не заасфальтированных дорожниками ям плавали айсберги грязного льда. У больницы неловко, по-женски подобрав длинное платье, дьякон выбрался из машины, в несколько прыжков добрался до асфальта и обернулся.

– Спаси Бог, Антоша! Ты обязательно ещё приезжай, недельки через две, скажем!

У палаты его уже ждала матушка Ефросинья.

– Серёженька… С сердцем плохо стало… Врачи ничего не понимают… А он тебя зовёт… С детишками уж простился… – сбивчиво причитала она.

– Да полно вам, чего же прощаться-то? Коли зовёт, значит силы есть, – Федя натягивал на мокрые домашние туфли голубые бахилы.

Отец Сергий лежал в отдельной палате. Лицо цвета вкусного борща тревожно подрагивало, как у спящего. Но стоило только дьякону опуститься на стул в изножье, больной распахнул глаза и заговорил.

– Тебя одного ждал, думал не стерплю, Феденька. Час мой пришёл, помираю. Не спорь, погоди, мне лучше знать. Приход тебе не отдадут, не успел я задумку свою подготовить как следует, но ты не бросай паству. Не знаю кого мне на смену пришлют, но ты, я верю, стерпишь. Служи, люби. Я исповедовался отцу Владимиру, который меня сюда свёз, но есть на моей душе чужой грех, который ни ему, ни Господу знать не надобно, а тебе наоборот. Я расскажу. После сам поймёшь почему.

Отец Сергий задыхался, как выброшенная на берег рыба. Феде хотелось встать и позвать врача, но он не решался – сидел как подобает, опустив глаза долу.

– Был друг у меня семинарский, на тебя похож, не передать. Тоже добрая душа и всё иконами интересовался. Тогда специалистов в Церкви было мало, и он в свободное время пропадал по запасникам, библиотекам да барахолкам. Народ голодный в 90-е всё, что можно было продать, продавал. И вот он однажды приходит без денег – его, помнится, настоятель в хозмаг послал, – но с иконой, завёрнутой в тряпицу. Епитимью, конечно, принял, но икону никому не отдал, даже мне не показывал никогда. А потом нас судьба разбросала. Время трудное, никаких тебе сотовых и джипов – у нас тогда паства небогатая была, это уже после расселили старушек под элитный коттеджный посёлок. В общем, потерял я его из виду, и не искал больше. У Фроси тогда детишки пошли один за другим – без того забот хватало. Но однажды приехал ко мне человек из епархии и спросил о давешнем знакомстве. Я отрицать не стал, и он тогда отвёз меня в храм, что оказался совсем неподалёку.

Отец Сергий потянулся к стакану с водой. Дьякон приблизился и аккуратно влил немного между потрескавшихся губ.

– Жарко мне. И тем летом было жарко, как в аду. Теперь уж можно сказать так. Ни ветерка, деревья в парке стоят недвижимо. Мы едва смогли протиснуться к храму – мешали иномарки. Сплошь чёрные, угловатые, как катафалки, стояли они на каждой аллее и даже на лужайках. Словно не к храму едешь, а на разборки бандитские. Но вокруг ни души. Тишина. Только у портала мнётся милицейский наряд. Как сейчас помню, солнце бьёт в глаза, а в церкви темно, будто все окна позанавесили и свечей не зажигали. Стоишь на пекле, ничего толком не понимая, а в прохладу храма идти не хочется. Стоишь, всматриваешься в темноту до рези в глазах, а ноги словно в землю вросли. Никогда, ни до, ни после, я такого страха не испытывал. Но стыд пересилил – что это я в дом Божий войти не смею?

За спиной у Феди приоткрылась со скрипом дверь, но прежде, чем он успел обернуться, отец Сергий рассержено махнул рукой:

– Брысь, Фросинья, – и, уже обернувшись, к дьякону. – Вот. Ещё один грех напоследок взял. Когда я внутри оказался, сперва ничего разобрать не мог – пошёл наугад. Пока глаза пообвыклись, дошёл до притвора и наступил на мягкое. Смотрю – рука. Рядом от неё человек. А за ним ещё и ещё один. Тут и милиция с фонариками подоспела. А лучше бы без них, во мраке. Прыгают лучи и всюду находят только тела, тела, тела. Я решил было, что не поделили братки чего прямо на службе, только ни капли крови на полу не было. Какого не перевернут – цел, лишь на лице ужас отпечатался. Были, конечно, и бабы их тут, и даже детишки…

Дьякон застыл на хлипком стуле, точно превратившись в соляной столб. Он не мог понять, шутит отец Сергий или бредит.

– В общем, пошли дальше, переступая, поднялись на амвон. – продолжал батюшка, взгляд его будто видел сейчас незримое. – Я был в этом храме много лет назад и помнил здешний богатый иконостас, но сейчас с ним случилось что-то прежде мной невиданное. Иконы почернели, лики на них оплыли, словно их исказило страдание, не то смола, не то копоть стекала по ликам точно кровавые слёзы. Спутник мой вниз указал без слов, смотри, мол – там на полу лежал мой товарищ; руки в молитве сложены, на лице ужас. Но самое главное, посреди иконостаса…

Обращённый в слух, Федя не заметил, как в палату вошли.

– Кто позволил? Я вас спрашиваю? Что за самоуправство?

Врач в строгих учительских очках подошёл и требовательно похлопал дьякона по плечу.

– Оставьте в покое! – захлебнулся отец Сергий, и возглас его утонул в густом кашле.

– Именно это я собираюсь сделать, – ответил врач, выволакивая Федю, не понимающего, нужно сейчас подчиниться или сопротивляться.

– Письмо! Найди письмо… – хрипел отец Сергий, когда врач захлопнул дверь перед лицом дьякона.

 

* * *

Дни сменяли друг друга, но Федя не особо различал их. Отец Сергий после их разговора впал в бред и больше в сознание не приходил. Молоденькая сиделка, нанятая специально в ночь, чтобы матушка Ефросинья поехала домой к детям, сбежала из палаты и просидела до утра в сестринской в слезах. Расчёт не взяла – извинилась и исчезла, ещё не зная, что её подопечный преставился этой же ночью. Дальше был долгий, как будто в несколько дней длиной, беспрерывный матушкин плач, разговоры с детьми почившего батюшки, панихида, чавканье грязного снега. Все эти звуки накладывались у Феди в голове один на другой, перемешивались, сбиваясь в какофонию. Потом раздался благовест. Звонил колокол, звенели ключи в кулаке матушки Ефросиньи.

Тяжёлая связка, принадлежавшая прежде отцу Сергию, опустилась в мягкую ладонь дьякона. У него была точь-в-точь такая же: ключи от служб, дарохранилища, подсобных помещений. Федя собрался было спрятать связку в карман, но на ладонь выпал небольшой чёрный ключик – такого у него не было никогда. Размышляя над тем, где находится подходящая скважина, дьякон вошёл в осиротевший храм.

Больше всего ему хотелось бы сейчас покоя. Забиться в свою комнатку, помолиться, включить пинкфлойдовскую «Wish You Were Here», поплакать и заснуть. Но нужно было вводить в курс дела отца Владимира, назначенного епархией на днях – тот так стремился вникнуть во все дела прихода, словно проводил аудит на фабрике. Его матушка бродила следом с огромной тетрадью, постоянно делая тудазаписи.

– Грешно такое богатство в дарохранительнице прятать, – отец Владимир с видимым удовольствием осматривал нежданные приобретения. Особо понравившееся даже сфотографировал на смартфон. – Что у нас на сегодня осталось, Фёдор?

– Котельная, если вам такое интересно.

– Мне всё, Фёдор, интересно.

Перейдя двор, они спустились в мрачный полуподвал. Глухой помощник Игнат сидел к вошедшим спиной и отрывал с пальцев полоски отросших ногтей. Новый настоятель брезгливо обошёл Игната и заглянул в печь, словно мог бы найти там что-то кроме горящих поленьев – в отблесках пламени его лицо показалось дьякону особенно неприятным – и принялся ворошить растянувшуюся вдоль стены поленницу.

– А почему вы всё-таки оставили свой приход, отец Владимир? Паства попалась не ахти? – Феде не хотелось уесть настоятеля, но затянувшийся обыск действовал ему на нервы.

– Хороший приход, – невозмутимо откликнулся батюшка, – да только бедный. У вас-то сплошь политики да бизнесмены – хороший посёлок отстроили себе тут. Мы за них так возьмёмся, Фёдор, что вся епархия расцветёт.

– А как же верблюды, богачи и Царствие Небесное?

– Все попадут туда, куда положено. Верблюды – в игольное ушко, грешники – в ад.

Настоятель ощупал всю поленницу и переместился в противоположный угол, где скопился за годы всякий хлам. Работы он не боялся – засучив рукава шёлковой рясы выбрасывал под ноги недоумевающему Игнату всё лишнее.

– А это ещё что такое, Фёдор?

Когда отец Владимир посторонился, взгляду присутствующих предстала невысокая, едва доходящая человеку до пояса чёрная дверца.

– Первый раз вижу, – дьякону не пришлось изображать удивление, хотя теперь он точно знал куда подойдёт тот маленький ключик.

– Отпирай, – во взгляде отца Владимира читалось нетерпение.

– А у меня ключей нет… – Федя залез в карман, где лежала его личная связка и протянул её настоятелю, хваля себя за смекалку.

Промаявшись с ключами, настоятель выудил из груды мусора сплющенную трубу и подал её Игнату, показывая знаками, что дверцу нужно ломать.

– Отец Владимир, подождите до завтра, я у матушки Ефросиньи ключ спрошу и отопрём, – почти уверовавший в успех, Федя судорожно искал любую отговорку, чтобы не дать этому Карабасу-Барабасу пробраться в заветный кукольный театр первым.

– Завтра вашими стараниями тут уже пусто будет. Ломай, Игнат.

Глухой, нерешительно переминаясь, взялся за трубу. Наконец дверца поддалась, открыв небольшую нишу, где стоял аккуратный бумажный свёрток, перетянутый бечёвкой. Всё сжалось в груди у Феди, когда он увидел лежащий рядом конверт. Прежде он, оглушённый суматохой последних дней, сам до конца не понимал, что именно хочет найти за дверью. Смутной сосущей тревоге на смену пришло воспоминание о последней просьбе отца Сергия. Письмо, конечно, это оно!

Стоило дьякону подумать об этом, как конверт, смятый рукой нового настоятеля, исчез в складках щёгольской рясы. Свёрток отец Владимир прихватил под мышку и, весьма довольный собой, вышел, оставив разбираться с беспорядком недоумевающего Игната. Федя плёлся за настоятелем до самых его покоев; он хотел было потребовать письмо, объясниться, но не находил нужных слов. Даже когда дверь за отцом Владимиром закрылась, он продолжал стоять перед ней в тоскливом бессилии.

Решение пришло неожиданно, и дьякон полез в карман за мобильником.

– Привет, Антош. Да ничего, с Божьей помощью. Скажи, будь добр, а у тебя джип освящён? Я знаю, что тебе без надобности. Но хуже то не будет? Очень надо. Я дам тебе номер, попроси, чтобы прямо сейчас. Сколько попросит – плати, я отдам. Не спрашивай только, прошу. Всё после, при встрече. Спаси Бог. Пока.

Мандраж вытеснил незнакомый прежде дьякону азарт. Федя знал, что нужно побороть его, но знал также, что иначе не выдержит. Притаившись в столовой, из окон которой открывался отличный вид на покои настоятеля, дьякон видел, как тот торопливо спустился и завернул за угол, где была припаркована его полноприводная «Тойота». Федя хотел было просить кого-нибудь из послушников отвлечь матушку, но та, дождавшись, когда муж выедет за ворота, выскользнула следом с двумя авоськами.

«Хорошо, замки не успели сменить», – подумал дьякон, воровато просачиваясь в прихожую. Вещи большей частью были разобраны, но в покоях явственно царил дух переезда, когда каждому предмету лишь предстоит найти своё настоящее место.

Давешний свёрток лежал посреди обеденного стола. Бумага надорвана только в самом углу, обнажая орнамент богатого оклада. На обёртке второпях была выведена карандашом странная надпись: «Грешник, не молись мне!».Только вот письма нигде не было.

За окном мелькнула тень, и Федя, чувствуя себя настоящим татем, вжался в стену. Обождав для верности пару секунд, он поднял шкатулку, принадлежащую несомненно матушке, пролистал страницы псалтыря, похоже, нечитанного, заглянул в пустующий ящик письменного стола. Допущенная им ошибка была Феде очевидна, но смиряться с ней не хотелось. Письмо, конечно же, осталось в рясе отца Владимира. Досадуя на себя, дьякон пошёл было к выходу, но вернулся к столу и, сам не понимая зачем делает это, спрятал под куртку свёрток.

На пороге Федя столкнулся с Игнатом, подобострастно чистившим у порога настоятеля и без того тающий снег. Как ни в чём не бывало – кураж придавал сил – дьякон запер дверь и отправился к себе.

Даже по уголку оклада Федя понял, что икона внутри необыкновенная, но лишь разрезав бечёвку и аккуратно сняв бумагу,осознал насколько. Причудливый витиеватый в красных каменьях узор оклада напоминал о бушующем пламени, скрывавшем под собой почти всю доску и оставлявшим открытым только лик.

Лик.

Привычное слово показалось Феде незнакомым. Он повторил его несколько раз про себя, ощупывая звуки языком, а пальцами багряные альмандины на серебряных завитках. Нет, то, что открывалось взгляду, не было похоже ни на один прежде виданный им лик Христов. Под взглядом непроницаемо чёрных глаз хотелось сжаться и молить, но не о прощении, а о пощаде. Брови над ними вздёрнулись гневливо-презрительно. На широких, далеко не постных скулах, играли желваки. Излом тонких губ больше напоминал трещину.

Дьякону хотелось сейчас же завернуть эту икону в бумагу и отнести её обратно отцу Владимиру, но интерес собирателя уже отзывался неясным зудом в его душе. Федя усердно помолился у киота и вернулся к столу, где, стараясь не глядеть, спеленал доску в бумагу. Потом достал телефон и нашёл в телефонной книге нужный номер.

– Андрей Александрович? Добрый день. Да, по делу. Нашёлся вот преинтереснейший экземпляр по моей теме. Могу я сейчас подъехать? Спасибо, буду.

Дорогу к дому искусствоведа и коллекционера Зубова Федя мог бы найти даже с закрытыми глазами. Впервые он попал в уютную мансарду старого купеческого особняка на одной из улочек тихого центра ещё семинаристом. Андрей Александрович трудился в те годы старшим научным сотрудником в одном из подразделений РАН, но его квартира даже тогда больше походила на музей. Выходя за хлебом, Зубов включал сигнализацию и его провожали глазами гравюры Дюрера, рисунки Репина, офорты Шишкина и, конечно, иконы. Средневековые, синодальные, самописные, старообрядческие.

С тех пор Зубов уволился с работы, выкупил первый этаж особняка и жил, промышляя перепродажей предметов искусства. Федя старался помнить Андрея Александровича энтузиастом и коллекционером, не замечая, как тот становится плохим списком с самого себя. Торопливым, желчным, алчным стариком.

Зубов встретил его в кабинете, протянул руку, не вставая из кресла, и со скукой пресытившегося знатока посмотрел на бумажный свёрток. Но стоило ему развернуть обёртку, и в глазах блеснул полузабытый огонёк любопытства.

– И где же, позвольте спросить, Федюша, вы отыскали такого сурового Вседержителя?

– От отца Сергия досталось… В наследство, можно сказать.

– Да, я слыхал, примите соболезнования, – бросил Андрей Александрович, но дьякон видел, ему не терпится приняться за осмотр. – Вам не составит труда поставить чайник?

– Конечно, – Федя знал, что Зубову нужно побыть с иконой наедине, соблюсти негласный ритуал знакомства. – Вам кофе?

– Да, как обычно, спасибо.

Когда дьякон вернулся с кухни, неся на подносе кофейник, молочник и две чашки – коллекционеру всегда нравилась эта нехитрая церемонность – Андрей Александрович уже вернулся в прежнее состояние скучающего безразличия.

– Пока ничего особенного сказать не могу. Раскольничья, но в окладе, который скрывает руки, что довольно необычно. Чеканка оклада кустарная, однако сделана умело. Орнамент весьма необычный. В общем-то создаётся впечатление, что это семнадцатый век, но больно свежо выглядит. Вы уверены, что лик не поновляли и не чистили оклад? Очень странно, но я готов голову на отсечение дать… В общем, нужно снять оклад и осмотреть на предмет позднего вмешательства, а на это понадобится время. Заходите ко мне завтра с утра, Федюша, договорились?

 

* * *

Дьякон не понял сразу, откуда в тёмной прихожей на него обрушился град ударов, неумелых и не слишком сильных. Но когда он наконец дотянулся до выключателя, другой рукой отмахиваясь от нападавшего, перед ним вспыхнула мертвенно-бледная физиономия отца Владимира. Настоятель зажмурился, но атаку не прервал.

– Верни икону! Грешник, ворюга…

– В Писании сказано, что лучше вор, нежели говорящий ложь! – отбивался дьякон. – Думаете, не знаю, что вы в епархии раззвонили, будто на исповеди вас отец Сергий попросил приход принять? А ведь я говорил с ним перед смертью, ложь это.

– Грешником был твой настоятель, я-то исповедь его внимательно слушал. Хочешь, и тебе перескажу?

– Расскажите лучше, куда письмо, мне завещанное дели, – теперь перешёл в наступление дьякон, выталкивая настоятеля к двери.

– И икона, и конверт – собственность епархии! Если не вернёшь сегодня же, я тебя со свету сживу, сопляк! Выбирай, куда хочешь: в монастырь или в тюрьму? – вместе с этими словами до Фединого носа добрался наконец кислый хмельной запах.

– Мы с вами поговорим после того, как у вас из головы кагор выветрится.

– В аду с чертями говорить будешь!

Дверь за спиной у отца Владимира распахнулась, но он намертво вцепился в притолоку, и Феде ничего не оставалось, кроме как по одному разжимать ледяные костистые пальцы.

– Не-пей ви-на, и-у-да! – с последним отчеканенным дьяконом слогом настоятель скатился по всхлипнувшей лестнице и приземлился в навороченный Игнатом сугроб.

Федя захлопнул входную дверь и впервые за долгие годы запер её на замок. Скинул, не глядя, сапоги и стал мерить комнату шагами. Получалось три больших и один маленький из угла в угол.

«И на что только надеялся, дурак? Знал же, что всё откроется. К тому же Игнат меня, выходящего, видел. Письма не нашёл, зато икону стащил. На кой она тебе сдалась, Федя? Тебе бы о приходе подумать, что дальше будет-то? Тебя сошлют к чёрту на куличики, а прихожан сожрёт этот... Деньги выдоит досуха, а души пропадать бросит. Тоже мне, охотник за грешниками».

Дьякон пытался понять, что двигало им в последние дни, но вновь и вновь упирался в глухую стену – слишком мало было в уравнении постоянных. Хрипящий на постели отец Сергий и его странная история, зарёванная матушка Ефросиния в окружении детворы, задумчивый Антон у книжной полки, оскаленный призрак отца Владимира, непроницаемый Зубов, вечно удивлённый Игнат. Если бы Федя только мог выстроить их в стройном логическом порядке, понять умом, почему он оказался вырван из своей тихой жизни. А если действовал он не умом, а сердцем, то, выходит, был направляем Провидением, либо же, что ещё страшнее – попался в хитрую дьявольскую ловушку…

Дьякон не знал, как долго он ходил по своей комнатке, будто заключённый. В один миг присел, обессилев, на край кровати, да так и провалился в сон, из которого его вырвал противный звонок мобильника. Федя решил было, что это звонит не протрезвившийся настоятель, но на зелёном экранчике мигали пять букв: ЗУБОВ.

– Спишь, что ли? – коллекционер обошёлся без привычного слащавого «Федюш».

– На секунду сомлел только, Андрей Александрович.

– Ты вот что… Я, в общем, хотел сказать, чтоб ты завтра не приходил.

– С утра или вообще? – насторожился дьякон.

– Вообще.

– Тогда послезавтра?

– Вообще, в ближайшие пару месяцев, пожалуй.

– Я вас не очень что-то понимаю. А как же икона?

– Не приносил ты мне, Федюш, никакой иконы. Не было такого.

У дьякона перехватило дыхание, он хотел говорить, но не мог сглотнуть заполнившую рот пустоту. Зубов, тем временем, продолжал.

– Ты меня в очень неприятную историю втянул, но я её по-соломонову разрешу, чтобы тебе не было ущерба, а мне… небольшая компенсация за нервы. Звонил мне ваш новый настоятель, не знаю, как на меня вышел, проныра, но я ему то же самое сказал. Не-бы-ло у меня вашей иконы. Да. А обиды ты не держи, я тебе же лучше этим сделаю. И не выдам, что ты ко мне ходил – все записи с камер сотру подчистую. Икона уже, считай, у такого человека, до которого вам не дотянуться. А месяца через два, как поуспокоится, заглядывай – кофею попьём, я тебе что-нибудь необычное из запасников презентую. Хорошо? Ну, береги себя.

Зубов повесил трубку, но дьякон не отнимал мобильник от уха ещё несколько минут. Голос не возвращался, да и нельзя было ничего сказать этим голосом, при этом не согрешив.

 

* * *

Всю ночь Федя проворочался в постели. Ему снились неприятные сны, которые забывались, стоило только размежить веки. Сумерки за окном не давали понять длится ещё вечер или уже наступило утро. Разбудил дьякона настойчивый стук в дверь.

Между словами «Откройте, полиция!» и попаданием в сырую камеру предварительного заключения прошло несколько часов, но все они сплюснулись в памяти ошеломлённого Феди в один неразборчивый комок. Вот его квартиру обыскивают, переворачивая скромный скарб, вот ведут под пустым взглядом Игната в «бобик», а вслед летит ругань отца Владимира. Вот он раз за разом рассказывает усатому и пузатому следователю Бабову о том, как ходил к Андрею Александровичу, о просьбе старого настоятеля и драке с новым. Порядок сцен меняется, но общая картина Бабова, видимо, не устраивает.

– Признайтесь, Фёдор Дмитриевич, что вы возвращались в дом покойного Зубова.

– Не возвращался.

– И, когда уходили, наблюдали его абсолютно живым?

– Абсолютно. Проверьте хоть телефонные звонки.

– Мы, проверим, будьте покойны. Но от чего тогда скончался ваш приятель?

– Не знаю. Андрей Александрович мне не приятель.

– По телефону вы, надо понимать, угрожали ему?

– А разве угрозами убивают?

– Всяко бывает.

– Не угрожал, Боже упаси. Но я знаю, что ему звонил отец Владимир, а он был явно во хмелю.

– Настоятеля пока допрашивать нет надобности – он у нас сторона также потерпевшая.

– Почему?

– Так вы ж его обокрали и я, будьте покойны, это докажу.

– Нельзя украсть то, что человеку не принадлежит. И вообще, почему вы не думаете, что это могло быть случайное ограбление? Андрей Александрович человек небедный…

– С проповедями лучше погодить, Фёдор Дмитриевич. Ограбления не было, потому что замки целы и ничего из других предметов коллекции не пропало. Я правильно понимаю, что вы оставили у Зубова картину и больше её не видели?

– Икону, я оставил у него икону. Которую он собирался отдать могущественному незнакомцу, который всем нам не по зубам.

– Это вы так считаете?

– Это сам Зубов так сказал. Проверьте его звонки. А ещё камеры. У него всё камерами защищено.

– А вы хорошо его дом знаете?

– Хорошо.

– Значит могли проникнуть в дом незаметно?

– Уроборос какой-то…

– Чего-чего?

Весь этот бессмысленный круговорот слов не оставлял Федю даже сейчас. Всё лучше, чем думать о том, что Зубов убит. В собственном доме, вчера вечером, вскоре после их разговора. Прежде Федя считал коллекционера едва ли не своим учителем, после позолота сошла с их отношений, но смерть второго близкого человека подряд выбила его из колеи окончательно.

«Не дай Бог с Антошей что приключится, этого я точно не вынесу».

Мысль пронзила дьякона, точно молния. Всплывшие в памяти одна за другой картинки из кинофильмов подсказали выход.

– Простите Бога ради! Есть здесь кто? – крикнул Федя в коридор.

– Жак Ив Кусто, – беззлобно буркнул кто-то невидимый за стенкой. Но через минуту перед камерой вырос пожилой капитан.

– Чего?

– Я ведь имею право на звонок адвокату?

– Откуда ж у тебя адвокат?

– Из адвокатуры, – схитрил Федя, хотя у его друга были лишь три курса юридического института.

– Ладно, погодь.

Капитан прошлёпал по коридору к дежурке и вернулся через несколько минут с ключами. А ещё через час Антон, Федя и Бабов сидели вместе в курилке. Антон курил «Парламент», Бабов – «Донской табак», а Федя морщился, но терпел и слушал.

– Да знаю я, будьте покойны, что друг ваш не убийца. Но есть процедура, – огонёк сигареты вспыхнул и утонул в дыму бабовских усов, – тоже понимать надо. К тому же сейчас новые факты обнаружились, так что можно говорить напрямоту.

– И какие факты? – Антон пустил изо рта аккуратное колечко.

– Нашли тех, кто икону у Зубова забирал.

– Очень интересно.

– Очень, они оба из группировки южных, надо понимать.

– Бандиты!

– Будьте покойны, самые настоящие.

– Выходит, они и убили? – Антон хотел в пять минут перекура заполучить максимум информации.

– Пока не ясно. Эти голубчики преподносят дело так, – Бабов подкурил от первой сигареты вторую и многозначительно нахмурился, – будто они картину уже у мёртвого забирали.

Антон присвистнул. Федя сидел, затаив дыхание и не зная отчего – от гадкого сигаретного дыма или от скребущего недоброго предчувствия.

– Приходим мы, говорят, с делом от Вити Стекляшки в дом к барыге. Тот сам позвонил, предложил Вите икону по статусу годявую, а в доме даже свет не горит. Ну мы и открыли, говорят. Всюду тьма-тьмущая, пробки вышибло. Поднялись на второй этаж, а там он в кресле. Закоченел, будто перекреститься хотел, а его кондратий хватил. Рожа перекошена, а глаза на икону уставились. Ну мы её взяли, какой договор был, только бабки закрысить решили – барыге они уже один хрен без надобности. Потом к Вите свезли, как добазарились, и в кабак – обмывать. Пошли похмеляться, а тут ваши хмыри в погонах.

На последней фразе Бабов закашлялся и вышел из образа.

– А Стекляшку уже допросили? – Антон положил бычок, на котором вырос столбик нетронутого пепла, в нескофейную банку, но закуривать снова не стал.

– А тут надо понимать, что Витю утром любовница мёртвого нашла…

– Перед иконой… – слова сорвались с губ Феди неожиданно даже для него самого.

– Так точно. Крест, с шеи сорванный в кулак зажал, лицо перепуганное, как у ребёнка нашкодившего, а на полу лужа… А ведь половину области держал. Интересно, кто его так? – Бабов нахлобучил лежавшую рядом фуражку на седой вихор и, вставая, стряхнул с колен траурный пепел.

– А вы не думали, товарищ следователь, что дело в иконе? – Федя посмотрел Бабову в глаза.

– В ней, проклятой. Тьфу ты, прости Господи. Только непонятно почему убийца её так и не забрал ни разу – может, спугнули? Ну да ничего, у нас сохраннее будет. Пропуск я вам подпишу, пока можете быть свободны, но, если вызову, чтоб не бегали – везде найду, будьте покойны.

– Можно последний вопрос? – посул скорой свободы придал дьякону смелости. – Есть у вас такие в участке, кто лет тридцать или около того работает?

– А вам зачем? Ну, Красногубов ещё при Союзе служил вроде. Он на сутки скоро заступать должен – загляни на выходе в дежурку, авось застанешь уже.

 

* * *

Капитан Красногубов всё понял сразу и предложил Феде поговорить вне стен участка. Он выбрал местом встречи полупустую пивнушку и, откусив пену на «Жигулёвском», начал без всяких прелюдий.

– Повезло тебе, ты со мной пальцем в небо попал, Фёдор. Я себе на этом деле карьеру похоронил и жисть похерил. Сейчас-то уже плевать, но всё одно неохота, чтобы за спиной шушукались, поэтому лучше здесь, – капитан сделал три больших глотка. – Меня тогда одним из лучших молодых спецов считали, большое будущее прочили. Но слишком я был советский, слишком правильный – всё напрямик норовил. Любой бы плюнул и взял бы другой орех из туеска, а я взял один и грыз, пока все зубы не выпали. Едва не спился, увольнялся даже, но ребята пожалели – посадили в дежурку. Так и сижу много лет.

Красногубов задумался и отпил ещё пива. Федя заметил, что губы у капитана и впрямь красные, как у девушки.

– Я приехал со вторым нарядом, когда церковь уже осматривали. Омона с нами пригнали три взвода – все поначалу думали, что разборка – бандиты бога не поделили, – раздавшийся следом звук больше напоминал скрип несмазанной петли, чем смех. – Но сразу стало ясно, что дело нечисто. Ни капли крови в церкви не было, а трупов как на митинге. Все лицом перекошенные, в корчах. Под иконостасом поп. Батюшка, в смысле. А сам иконостас… Чертовщина, я же говорю. Все иконы будто скипидаром окатили. Только одна уцелела.

Федя почувствовал, как озноб поднимает один за другим волоски между лопатками.

– Какая? – вопрос, вертевшийся в пересохшем рту, хрустнул сухой веткой.

– Жуткая, в жизни такой не видал. Христос был на ней, но не такой, как его обычно рисуют. Лицо страшное, прямо в душу смотрит. Ты ещё плохого ничего не подумал, но уже повиниться хочется. Только это полбеды, это стерпеть можно. Главное – в одной руке он меч держит, а в другой отсечённую голову грешника. Я присмотрелся, а лицо на голове моё. Написано, как полагается, но ни в жисть не перепутаешь, если увидишь. Я пионером был, комсомольцем был, никогда не верил ни в бога, ни в чёрта. И поначалу я себя убедил, будто почудилось мне. Ни с кем привидевшееся не обсуждал. Начал землю рыть по всем правилам. Да только экспертиза показала, что видимых причин для мгновенной смерти ни у кого из потерпевших не было. И с мотивом та же история – он может у кого и есть, только преступного деяния всё одно нет. А потом дело и вовсе ФСБ забрало. Проверяли на теракт, на утечку секретного оружия, на предмет спецоперации даже – вдруг кто из отдела по борьбе с оргпреступностью решил снять всю верхушку бандитскую… Глухо, короче. Я пару раз с их следаками пытался говорить, но всё впустую – крутили пальцем у виска. А в конце концов дело замяли – списали на разборку.

Красногубов вздохнул и как будто без удовольствия уже отхлебнул жигуля. Дьякон сидел не шевелясь, обращённый в слух.

– В общем, стал сам копать, как бобик, где мог. Отыскал попа, который вместе с первым нарядом приезжал. Я тогда краем уха слышал, как он над другом убивался, только словам его значения не придал. А потом как придал, что аж проснулся посреди ночи. Он, помнится, всё повторял на разные лады, что просил друга по иконе этой не служить, да себя корил за робость.

– Быть такого не может! – не вытерпел Федя. – Отец Сергий мне перед смертью говорил, что не знал ничего и друга много лет как не видел! Думаете православный христианин при сане перед смертью врать станет?

– Может соврал, – хмыкнул Красногубов, – а может, и память изменил, чтобы не винить себя.

– Как это изменил?

– Это как у Толстого в «Воскресении». Преступает закон один человек, а искупает содеянное уже другой. И чтобы искупление таким тяжёлым не было, по крохам вымарывает из памяти вину свою. Моё проклятие наоборот в том, что я ни в жисть ничего не забуду; помню, будто вчера это было. Одним словом, передаю что сам слышал. Сергею друг егойный икону привёз показать незадолго до гибели и сказал,что икона эта каждого грешника покарает, кто перед ней помолится, и что задумал он собрать по такому случаю всю погань в городе. Наставник твой другу тогда не поверил, конечно, хотя, как и я, себя признал в голове отсечённой. Сказал, что если она на кого навлечёт кару, так только на того, кто по ней служить будет. Вот. Дальше ты знаешь. Потом, когда дело закрыли, икону Сергей забрал себе, но со мной встречаться второй раз наотрез отказался. Обмолвился что-то про полученное письмо, которое всё объясняет, и пообещал, что икону спрячет.

– Он и спрятал. И хранил до смерти. Хотел, чтоб я её нашёл, только опередили меня, – Федя уронил лицо на руки, словно весь мир навалился на него своей тяжестью.

– Хочешь сказать, что икона опять по рукам пошла? – Красногубов встрепенулся, но нельзя было понять, чего в его лице стало больше: испуга или восторга.

– Не на ваше дежурство пришлось. Скоро все знать будут.

– Сколько? – вопрос Красногубова был понятен Феде без уточнений.

– Двое. Пока что.

– Нет, больше я ни в жисть в это дело не сунусь. К старости только сумел от клейма сумасшедшего отмыться…

После этого капитан окончательно ушёл в себя, и беседа сбилась на вежливые, но неловкие околопогодности. Прикончив пиво, Красногубов, к Фединому облегчению сказал, что ему пора.

 

* * *

Вернувшись в храм, Федя повинился, принял от настоятеля епитимью и стал прислуживать вдвое усердней, чем прежде. По крайней мере, так должно было показаться со стороны. Отец Владимир поначалу старался держаться строго, но удержать приход без помощи молодого дьякона казалось абсолютно невозможным. Тот умело вёл хозяйство, знал поимённо всех прихожан, да и на службах всегда был предусмотрителен.

Несмотря на то, что Федя работал усердней, чем прежде, он не получал от этого былого окрыления – все его мысли были нацелены на письмо, оставшееся у настоятеля. Бабов подтвердил, что никаких вещественных доказательств и приложений к делу от отца Владимира не поступало. Икона находилась в полицейском хранилище, и о ней пока можно было не беспокоиться, хотя новый батюшка уже пообещал прихожанам к Пасхе служить по редкой обновке, что всколыхнуло охочих до брендовых обновок обитателей элитного посёлка.

Так или иначе, но письмо Федя решил раздобыть во что бы то ни было, только сделать это нужно было аккуратно и чисто – второго прощения от настоятеля можно было ждать дольше, чем второго Пришествия. Дьякон упросил Игната откладывать отдельно мусор из покоев отца Владимира и собственноручно перебирал его. Он не спускал глаз с самого настоятеля и его матушки. Было, конечно, маловероятно, что они избавятся от письма или станут носить его с собой, а врываться и переворачивать дом вверх дном было слишком ненадёжной идеей.

За этими заботами и размышлениями Федя совсем не заметил, как наступил апрель. Словно в одно мгновенье земля всосала все лужи и остатки снега, а на деревьях вспыхнул салют салатовых почек. Так же внезапно вспыхнула и закрепилась в его голове идея о том, как заполучить письмо. При помощи Красногубова дьякон раздобыл бланк вызова на допрос и заполнил его на имя отца Владимира, сделав на полях приписку, о необходимости предоставить следователю утаенное вещественное доказательство – письмо.

Следующим утром Федя положил повестку к обычной почте и занял наблюдательную позицию под окнами настоятеля. Копаясь в цветочной грядке, он видел, как Игнат принёс охапку писем и журналов, как за утренним чаем отец Владимир пересмотрел почту и обнаружил повестку, как долго спорил с матушкой и, наконец, достав из серванта уже знакомый Феде конверт, положил его в кожаную барсетку, которую брал с собой на выезды. Пока настоятель одевался, дьякон обошёл джип и загнал в выхлопную трубу заранее припасённую картофелину, после чего вернулся к цветам.

Отец Владимир забрался в салон и поставил на соседнее сиденье барсетку, но машина, вместо того чтобы завестись, лишь рассерженно чихнула. Удивлённый настоятель повернул ключ в зажигании несколько раз и, не добившись успеха, отправился к капоту, возле которого уже стоял дьякон.

– Не заводится? Может, погазовать? – участливо поинтересовался Федя.

Отец Владимир мрачно кивнул и нырнул под капот. Выжимая сцепление, дьякон протянул руку и щёлкнул аккуратным замочком. Бархатное нутро барсетки распахнулось, а из-за глыбы смартфона выглянул уголок плотной коричневой бумаги. Когда настоятель потерял надежду разобраться самостоятельно и вернулся в салон, барсетка казалась абсолютно нетронутой. Схватив её под мышку, отец Владимир хлопнул дверью и вышел со двора.

 

* * *

Феде казалось, что голова его – выкипающий на плите чайник, сипящий в прогоревший от напряжения свисток. Эта нехитрая метафора и урчащий живот натолкнули его на мысль поставить чай, но дрожащие руки никак не могли справиться со спичками. Оставалось сидеть, лихорадочно, раз за разом, ощупывая глазами каждый сантиметр письма. Абзацы распадались на предложения, предложения на слова, слова на буквы, чтобы снова сложиться в месте, вернуться, как повторяющийся ночной кошмар. Заглавными буквами посередине было старательно выведено: «ВСЯКОМУ, КОМУ ДОСТАНЕТСЯ ИКОНА ХРИСТА ВСЕКАРАЮЩЕГО».

«Любое писаное правило глупо, пока не будет объяснено кровью и жизнью человеческой. Я (имя моё вам не важно) стал держателем этой иконы в 1921 году при обстоятельствах, которым должно предостеречь всякого от неосторожного обращения с нею. Дело было в сибирской глуши, в местах, названия которых я не помню и не хочу вспоминать. Я был тогда мальчишкой, прибившимся вместе с отцом к солдатам. Отца моего убили, и я скитался вслед за отрядом, который не то отступал, не то прятался, не то бандитствовал – никто из солдат и офицеров в этом себе отчёта не отдавал. Мы скитались бесцельно, обирая редкие деревни, вступая в короткие стычки с такими же бедолагами, как мы сами.

Накануне Пасхи, заплутав без карты и проводника, в самой лесной чаще мы обнаружили раскольничью деревеньку. Народу в ней было немного и все на одно лицо, зато в хозяйстве у них были козы и куры. Староста, назвавшийся Василием Степановичем, держался холодно и неуступчиво, чем порядком рассердил нашу оголодавшую ватагу. Обычно мы не забирали последнее, но тут ожесточение наше достигло предела. Раззадоривая друг друга, солдаты стали вытаскивать из изб всё, что под руку попадалось. Кому тогда приглянулась икона в богатом серебряном окладе, я уже не припомню, но староста на него бросился, как осатанелый. Кричал о том, что вся земля сплошным Содомом стала, что не осталось на ней ни одного безгрешного, проклятиями сыпал.

Дерущихся разняли, старосте для острастки добавили и стали ещё пуще обирать избы. Скот перекололи, птицу по клетям, скарб в обоз. Тогда староста и взмолился: дайте, говорит, в честь светлого праздника Пасхи последний раз Христу поклониться! Хоть и злы вы сердцем, мы на вас зла держать не станем, только помолитесь вместе с нами, души откройте Господу. Солдаты наши, если когда в Бога и верили, то давно уже об этом забыли, а всё-таки согласились. Кто из жалости, но большинство из праздного интересу перед тем, что этот блаженный замыслил. Все до единого собрались на поляне. А я по детскому интересу отлучился – выносить добро наравне с солдатами стеснялся по малолетству, а заприметил резную свистульку и решился, пока все на богомолье пойдут, стянуть. Ну и замешкался за этим делом, пока в окно залез, пока нашарил впотьмах…

Когда я обратно через окно выбрался, они ещё молились. Слов я издалека не слыхал, но видел, что движутся все. Ну, как живым полагается. Потом тьма у меня перед глазами вспыхнула, я испугался даже, что ослеп. Мгновение только длилось это наваждение, а потом стало всё серо, как в сумерки, хотя день стоял прежде ясный, погожий. Я приблизился, но понял, что шевеленья нет в людях и тишина, тишина стоит, только деревья вокруг поскрипывают. А потом люди валиться с ног стали один за другим, беззаботно, как скошенная трава. Я убежал тогда, спрятался. Битый час просидел в сарае. Только сидеть одному ещё страшнее было. Вот и прокрался к обозу, чтобы набрать съестного. А когда хотел дать дёру…

Взгляд на себе почувствовал. Такой, что нельзя сбросить. Такой, что всю жизнь помнишь. Повернулся медленно-медленно и вижу – икона смотрит на меня. Христос смотрит. С него, видать, перед моленьем оклад сняли. В одной руке он меч держит, а в другой… Голову мою грешную. И понял я тогда, что он меня всюду найдёт, всюду достанет. Рука сама перекреститься дёрнулась, и только вид безжизненных тел меня остановил. Вернул оклад на место, завернул икону в ветошь и пустился из проклятой деревни прочь. Бродил лесами, питался сырыми грибами, мхом, пока к людям не вышел.

В небольшом городке уездном, обескровленном войной, нашёл я кров, хлеб и работу. Икону спрятал и, казалось, забыл о ней. Да только во сне всё шептал, шептал про неё. А слушал всё это сосед мой – Гринька. Он же видел, как я прежде свёрток прятал да сложил одно с другим. Нашёл, в общем, а дальше вы знаете. Решил я тогда избавиться от иконы насовсем – разжёг печь поярче и бросил её в огонь. Сгорела на ней ветошь, сгорели в печи поленья, а икона стояла среди угольев нагая, холодная и даже чище сверкать стала. Тогда понял я, что неразрывно мы связаны с ней.

Хранила меня эта икона, хотя я никогда не молился ей и лика её не открывал, и сам хранил её как мог. Сейчас же я чувствую близость неминуемой нашей встречи, взгляд тот самый чувствую даже через стенку сундука и тряпьё. А значит, скоро иконе нужен будет новый держатель.

Всякий смертный пред ней – грешник, если не делом, то одним только умыслом. Всякий, кто осмелится ей молиться, просить на свою грешную голову благословения Божьего – сгинет. Потому конверт этот я приложу к иконе, а на обёртке напишу предостережение всякому: Грешник, не молись мне!

29 августа 1988»

 

* * *

Федя прошёл по пустынной паперти и проскользнул в храм. Бесшумные сквозняки холодили его босые ноги, тени в углах перешёптывались на старославянском, а свечи коптили, почти не давая света. Дьякон задержался у любимой иконы Божьей Матери, но не смог разглядеть знакомый лик – под стеклом клубился тоскливый сумрак. «Ничего, – подумал он, – до иконостаса потерплю». И двинулся вдоль стены к солее. Мрак лип на ресницы, как пепел, приходилось стряхивать влажные хлопья, чтобы окончательно не ослепнуть. «Сейчас, ещё немного», – подбадривал он себя, но, возведя очи горе, застыл, как вкопанный. Иконостас был пуст, лишь над алтарными вратами виднелась одна-единственная икона. Федя шагнул к ней и узрел безжалостный лик, меч, и отсечённую голову, в которой узнал себя. А потом проснулся.

Телефон на столе пиликал москитом.

– Ну что, сработал хитрый план? – Федя не сразу узнал голос Красногубова.

– Какой план?

– Ну не просто же так ты у меня бланк просил. Получил свою икону-то?

– Кто получил?

– А это не ты к Бабову приезжал, что ли?

Федя повесил трубку, не прощаясь, и дрожащими руками набрал номер Бабова.

– Да, – спросонный недовольный голос донёсся из трубки.

– Вы что, отдали ему икону? – дьякон едва не сорвался на крик.

– Какую? А, это вы, Фёдор? Кто-то над вашим настоятелем подшутил, вот и он явился. Говорит, отдайте, раз пришёл, икону. К Пасхальной литургии, говорит…

Федя нажал на сброс и, надевая ботинки, нашёл в справочнике номер отца Владимира. Вне зоны доступа. Дьякон дрожащими руками отпер дверь, спрыгнул с крыльца и, путаясь в рясе, побежал к храму. Лавируя между дорогими иномарками, он задыхался от нахлынувшей жары и вместе с тем чувствовал пробирающий до костей озноб. Но с каждым шагом в дьяконовой душе таяли страх, и раскаяние, пока не сошли на нет – все мысли оставили его, кроме одной, которую Федя твердил снова и снова.

Господи милосердный, спаси и помилуй всех нас грешных. Спаси и помилуй.

Он взбежал по ступеням и из последних сил рванул дверь храма на себя.



Кольцо А
Главная |  О союзе |  Руководство |  Персоналии |  Новости |  Кольцо А |  Молодым авторам |  Открытая трибуна |  Визитная карточка |  Наши книги |  Премии |  Приемная комиссия |  Контакты
Яндекс.Метрика