Функционирует при финансовой поддержке Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации
Союз Писателей Москвы
Кольцо А

Журнал «Кольцо А» № 143




Ольга ДЕВШ

Foto 2

 

Родилась в г.Дружковка (Донецкая обл., Украина). Литературный критик-дегустатор, эссеист, веб-дизайнер. Редактор отдела критики журнала «Лиterraтура». Главный редактор сетевого критико-литературного журнала «ДЕГУСТА.РU». Публиковалась в журналах «Знамя», «Дружба народов», «Новый Берег», «Лиterraтура», в альманахе «Артикуляция», НГ-Exlibris, «Интерлит», на портале TexturaClub.

 

 

ЭКРАНИЗАЦИЯ ПО МОТИВАМ И БЛИЗКАЯ К ЭКРАНИЗАЦИИ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ

 

 

Шекспир Уильям. Сонеты / Перевод Аркадия Штыпеля, с параллельным английским

текстом. – М.: Карьера Пресс, 2021. – 320 с.

Шекспир Уильям. Сонеты / Уильям Шекспир; перевод Владимира Гандельсмана. – М.:

Издательство «2020», 2020. – 96 с.

 

Шекспировские сонеты в переводах Владимира Гандельсмана и Аркадия Штыпеля – переоткрытие сонетов Шекспира. Смысловой, условно говоря, ребрендинг (простите мой английский).

Полный корпус Штыпеля и избранное Гандельсмана – книги-события в современном культурном поле. О шекспироведении судить не берусь, но то, что давненько (с первых курсов иностранки) не бравшиеся в руки шашки внезапно взялись за меня и заставили залипнуть над ними в полном ошеломлении: «Ну что поделать смерти, если ты / Десятикратно разветвил свой путь?» – явление иного порядка. Обратить внимание на каноничное и опрокинуть на лопатки новым прочтением, казалось бы, привычный прием постмодернизма. А шекспировские сонеты подобны Атлантиде: загадочны и многолики.

Владимир Гандельсман перевел их так близко, как способен поэт помочь выговориться другому поэту, вывести на откровенность подлинник, который не раскрывали как чувственный, эротический, иногда прямолинейно призывный, однополый…Скрупулезнпый перевод в основе парой-тройкой вольных метафор или образов превращает знакомый, даже заученный сонет в неожиданное произведение опять неизвестного Шекспира. И этот фокус впечатляет не меньше улыбки Моны Лизы. Шекспир она и есть, в литературе только. Разгадать заманчивость однократно невозможно, всякое возвращение увеличивает отдачу, интрига глядит из-за приотодвинутой портьеры, и уверяешься, что вот, чаемый интерес наконец утолен, но ненадолго. Чуть отошел, увидел преломление в уголках глаз от особого блика, и заново. Так и «шекс-пировать» звучит у Гандельсмана современным сексом, разрывом шаблона – фигура языка:

 

Ты был задуман женщиной сперва,

но слишком увлеклась тобой Природа,

к изящным совершенствам естества

добавив кончик мужеского рода.

 

Гендер лирического адресата Шекспира непривычно обозначен и обнажен. Избрал Гандельсман для перевода именно те сонеты, где есть тайный смысл, где не могла исчерпаться недосказанность в силу времени и нравов. А ныне «матрос утех» явился и «неопровержимо различим» в умелой искренности личного мотива Гандельсмана.

 

В параллель Аркадия Штыпеля, как он свидетельствует в предисловии своей книги переводов сонетов, прежде всего занимает звук. Буквально это звучит как «зажмурясь, ярко прозреваю тьму». Переводы Штыпеля по мнению поэта Андрея Таврова жестче «классики» Маршака и максимально приближены к оригиналу. Преобладающая мужская рифма, характерная для англоязычной поэзии, обособила ритмический узор, утвердила ударность последнего слога. Слова. Последнее слово за Шекспиром, никто не сомневается.

В переводах Штыпеля (однако тоже на Ш фамилия) по сравнению с работами Гандельсмана явственно ощущается авторская отстраненная высота взгляда. Посмотрим:

 

Смотри, в каком согласии струна

живёт с другой и с третьей – как семья,

где мать, отец и их дитя – одна

ликующая нота бытия.

Их песня бессловесна и проста:

в сиротстве ты никто. Ты сирота.

               В. Гандельсман (Шекспир, VIII)

 

и

 

Когда струна зовет струну другую

Слить голоса в порядке мировом,

Мы зрим отца, и сына одесную,

И с ними мать в согласии живом.

В них – музыка, презревшая года;

В тебе – лишь звук, летящий в никуда.

                 А. Штыпель (Шекспир, VIII)

 

Самая разница не в свободе интерпретации Гандельсмана – личностно развитый, творчески азартный переводчик, состоявшийся как выдающийся поэт,скорее по-соавторски будет отражать дух стихотворения, но не букву (а поэт Валерий Черешня в послесловии к переводам Гандельсмана еще более полемично отметил, что «хороший перевод – это стихи переводчика, вдохновлённые оригиналом»).Ее достаточно и у Штыпеля, что хорошо видно в приведенных выше цитатах, – возможно, даже его художественное вальсирование с подстрочником строже и полнее по вхождению в пространство переноса смысла.

Штыпель от начала до конца в образе, который не кожа, но маска, и «держит планку», перемещаясь где-то над материалом, не утопая в нем, а наоборот, вытягивая оный на уровень русской духовной традиции: «Мы зрим отца, и сына одесную, / И с ними мать в согласии живом».

Тогда как Владимир Гандельсман будто открыл в себе ипостась Шекспира, замалчиваемую, интимную, и говорит от нее как от себя. Дистанция сокращена до предела, почему и почти дословный перевод («где мать, отец и их дитя – одна / ликующая нота бытия») вдруг оборачивается свободным пересозданием концовки сонета: «в сиротстве ты никто. Ты сирота». Это прием лирики, которая уверена в собственных чувствах, которая наверняка знает, о каком чувственном опыте рассказывает. От имени Шекспира заявить: «Ты сирота», – поддаваясь переводческой интуиции, проявление не только смелости, но авторского своеволия. Как переводчик и как пересоздатель Гандельсман сосуществует в текстах, ставших его версиями сонетов Шекспира. Как если бы Шекспиром был Гандельсман. В наше время был бы, уточним. Потому что и не канонично проставленная заглавная литера в началиях строк намекает на актуальную моду писать стихи со строчных.

Когда же приступаешь к чтению переводов Аркадия Штыпеля, мгновенно резонирует эстетическая жилка: переходишь в высшие сферы. Нельзя назвать это ощущение реакцией на академичность перевода, не так совершенно. Возникает своеобразное стилевое преодоление, то есть чтобы гармонично, без разрывов внутренних связей войти в ткань стихотворения,требуется некое посвящение в обстоятельства игры, хотя бы не окликнутое знание сюжета, но понимание текстуры. Штыпель не приближает сонеты к окружающей действительности, не стремится их осовременить, так как измененный веками и людьми язык более всего упирается в правильное соотношение лингвистической новизны с аутентичностью подлинника. Грубо сравним это с преображением винтажной виньетки в стимпанковую деталь. Риск – спалить тему. А извлечь завораживающий звук из почти забытого сложного инструмента, при всей кропотливости труда, проще. В этом секрет поэтической лиры:

 

#76#

Зачем мой стих в рутине закоснел,

Однообразен, с веком не в ладу,

И в новшествах причудливых несмел,

И не идет у мод на поводу?

Зачем всегда одно и то же гнет,

Утратив к остальному интерес,

Так что меня по имени зовет

Чуть не любое из моих словес?

Затем, что я лишь о любви твержу;

С любовью, для тебя, моя любовь,

Вновь старые слова принаряжу,

Растраченное трачу вновь и вновь.

Как солнца диск всегда и стар и нов,

Так и любовь не ищет новых слов.

      У. Шекспир (перевод А. Штыпеля)

 

Но наиудивительнейшее в новых билингвах то, что они поразительно дополняют друг друга – их обязательно читать вместе. Да, избранные «Сонеты» Гандельсмана не составят пару целому корпусу, переведенному Штыпелем, но там, где переводчики касаются одного, заполняются серебристым хмелем лакуны, реки обращаются вспять, и звезда с звездою говорит.