Функционирует при финансовой поддержке Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации
Союз Писателей Москвы
Кольцо А

Журнал «Кольцо А» № 161




foto1

Вадим ЖУК

foto1

 

Петербуржец, живущий в Москве. Автор 14 стихотворных сборников, печатался во многих журналах. Спектакли по его произведениям идут в театрах Москвы, Петербурга. Сотрудничал с композиторами А. Журбиным, В. Дашкевичем, С. Никитиным, М. Дунаевским. Создатель и единственный автор Театра-студии «Четвёртая стена». Член СП Москвы, Союза журналистов и Союза театральных деятелей.

 

 

ТЫ ВЕРНЁШЬСЯ…

 

 

*  *  *

 

Сбрасывали с Красного крыльца.

Тоже ведь задача для стрельца

Не такая лёгкая – шалишь –

На копье принять или бердыш

Тело дворянина либо дьяка,

Каждый, чай, по семь пудов, собака.

Да на самое крыльцо взволочь,

Да потом ногами истолочь

В прах сырой и алый, и багровый.

Этот кончен – на подходе новый.

 

А на красной площади Соборной,

Дух стоит отхожий и уборный.

По лодыжки чёрная кровища

И хватают за одежду нищие.

 

Но крыльцо стоит неколебимо,

В клочьях власти, в мутных пятнах дыма,

Вход в чертог, пойми какого, Рима.

 

 

*  *  *

 

Уснула лодка на воде,

Уснула в трубке искра,

Уснула вошка в бороде

У герра бургомистра.

 

Зачем же, Рембрандт, ты не спишь,

Как должно человеку,

А всё глядишь, cо мной сидишь

С семнадцатого века.

 

Мне эта участь тяжела,

Твой взгляд – моя хвороба.

Стоит кувшин, стоят дела,

И мы устали оба.

 

У жизни суетных примет

Прибавилось немало

Но неизменным создан свет,

И стол, и одеяло.

 

И этот свет твой – полусвет,

И губы, и надбровья,

На что смотрю я много лет

С тоскою и любовью.

 

И взял бы кто-нибудь ко рту

Поднёс ладонь и крикнул:

Зачем ты смотришь в темноту,

Зачем душой поникнул?

 

Проходит ночь, и для ночи

Мы ничего не значим.

И всё напрасней труд свечи.

Но видишь – мы не плачем.

 

 

СТИХИ С ОСТРОВА ПАФОС

 

Товарищ! Они не всесильны,

Со всей своей дикой ордой,

И с ложью своей семимильной,

И с нефтью своей золотой.

 

Мертвы их инициативы,

И взгляды тусклей и мрачней,

Из рук вырываются гривы

Их апоплексичных коней.

 

Их ходики, сейки, брегеты,

Кричат им о близости тьмы.

Их самое жаркое лето

Морозом обдаст Колымы.

 

В них вирус безумья упрочен,

В них ужас немыслимый скрыт.

За ними гоняется ночью

Сошедший с ума алфавит.

 

Любовь недоступна им вовсе,

Распроданы оптом друзья.

Не бойся, товарищ, не бойся,

Нельзя их бояться, нельзя.

 

 

*  *  *

 

Идёт в Москве большое утро

Средь бурых и кремлевских стен,

И сделался весь мир, как будто

Безмерный метрополитен.

 

Закрылись двери осторожно,

Как властный голос им велит.

И я по линиям подкожным

Потек во все края земли.

 

Опоры, переходы, тропы,

Сиянье рельсов, блеск огня,

Как бы подземные окопы

И в них вагонов солдатня.

 

Куда я, сирый, путь направлю

Средь сталактитов черноты,

Движеньем суетным отравлен,

Прибит отсутствием мечты?

 

На «Мариупольскую» страшно,

На «Лондонской» никто не ждёт.

Я бы поехал на «Вчерашнюю»,

Но поезд задом не идет.

 

Вокруг, как я, таких же, тыщи,

И нечто гнется и скрипит.

И счастия никто не ищет,

Но от несчастия бежит.

 

Столпившиеся на платформе,

Пред бездной стали на карниз.

А Зверь Багряный хочет корма

И тащит вниз.

 

 

В ЛЕТНЕМ САДУ

 

В Летнем саду есть фигура Сатурна.

Рядом кусты и газон, неприметная урна.

А за спиною культурная катит Нева.

Он ест детей. Дети – части скульптуры.

Воображаемой кровью залита трава.

 

Он поедает своих малолеток,

Явленных в свет из его же сатурновых клеток,

Значит, хранящих его же – отцовы – черты.

Если вглядеться, кровь капает с веток,

И несмываемым красным покрыты листы.

 

Это не то, чтоб античность такая.

Это сейчас – ненасытная, злая,

Собственных чад, обезумев, страна пожирает.

Цербер цепной и невидимый лает

В созданном ей рукотворном аду.

Век свой грядущий страна пожирает

В вечном и сказочном Летнем саду.

 

 

*  *  *

 

Как на левом стоит берегу светлоглазая рать

Как на правом стоит берегу светлоглазая рать

А костей по полям по оврагам по разбитым домам не собрать

И дымят недожжённым окурком несытые танки

Посредине Днепра долетевшая птица плывёт

И болванкою бронзовой следом за нею плывёт

В вышиванке разодранной царь Мавритании Пушкин

 

 

*  *  *

 

Нет ни Новой, ни Эха.

Ни страны и ни нации.

 

Расчехлю-ка я Чехова –

Как там жил девятнадцатый.

 

Вот Европа, вот Азия.

Вот родная история.

Изучают в гимназии

Куликову викторию.

 

Ничего не поломано.

С калачами-баранками

Работяги и клоуны

Пьют какао с Каштанками.

 

Не лютует полиция,

Сам писатель великий,

То в пути к сахалинцам,

То ля-ля с сахалинками.

 

Никаких безобразиев,

У низов и верхушки,

То Ходынское празднество,

То столетие Пушкина.

 

Будет времечко вешнее,

Будет всяко и разно.

В человеке, конечно же,

Всё должно быть прекрасно.

 

Век двадцатый отмучился.

Нам осталось, дружок,

Чайки пыльное чучело

Да вишнёвый пенёк.

 

 

ЖЕНЩИНА

 

Ты говоришь мне – ядерная зима.

У меня всё закручено в банки, от пищевой моли.

Гречка, булгур, пшёнки тьмущая тьма.

Надо подумать об алкоголе.

 

Хорошо, что не выбросили книжки,

Наконец-то я прочту Бёме и Кьеркегора

Я связала тебе свитер, маленькому штанишки,

Где отступается солнце, там согревает ангора.

 

Под тяжким каменным льдом наших привычных рек,

Подплывая глянуть на мир через окошки трещин,

Сохранится рыба, говорящая как человек,

И она будет говорить умные вещи.

 

Время разогнётся, гибкое, cловно лоза,

Запахнет ядерною весною.

Интернета не будет. Зато отдохнут глаза,

Чтобы видеть тебя, склонившегося надо мною.

 

 

*  *  *

 

Люди со спящим разумом,

Люди с отсутствующим разумом,

Люди с мятущимся разумом,

Между пяти огней.

Но люди со сломанным разумом,

Или сломавшимся разумом,

С переодевшимся разумом

Всех остальных страшней.

 

 

КРОВЬ

 

Задумчивый всадник под снежной горой

На папиной пачке «Казбека».

Я смалу усвоил, я знаю, что кровь

Должна быть внутри человека.

 

Задумчивый всадник, печальный абрек

Посланец паров никотина,

Печальной лошадки стремительный бег

По злому ребру серпантина.

 

И красный с горы низвергается снег,

И красного моря прибои,

Как будто бесстыдный решил человек

Всю землю окрасить собою.

 

 

АНАМНЕЗ

 

Нам на всё хватало, на все хватало,

На поехать в Крым.

На колечки желтого металла,

На раз в месяц напиться в дым.

 

Мы знали разницу между Эдмоном Дантесом

И Фаней Каплан.

Мы плевали на надои и привесы

И по чего-то выплавки план.

 

Наши дети подрастали

И тоже клали на и на.

В это время в Афганистане

Шла война.

 

 

К 70-ЛЕТИЮ

 

Не зову, не плачу, не жалею,

Не желаю зелена вина.

Это нам подарок к юбилею –

Вами разорённая страна.

 

Ей самой пока ещё масштабы

Своего разора не видны.

По платформам плачущие бабы,

Треснувшее зеркало войны.

 

Это наши жёны отражёны,

В чёрных стёклах с рамой золотой.

Это наши дети заражёны

Ненавистью, ложью, пустотой.

 

Кто вам юбилейный и шампанский,

Ваш бокал искрящийся нальёт?

Как по предсказаниям шаманским,

Наша жизнь безногая пойдёт?

 

Как пойдёт! Да будто я не знаю.

Будто я родился в первый раз.

И себя, как прежде проклинаю,

Потому что бесполезно – вас.

 

 

*  *  *

 

Ты вернёшься. А на старом замке новый код.

А по улице ходит тебе незнакомый народ.

Только прежняя вмятина на водосточной трубе, от глыбы ледовой.

Твой от бабки доставшийся пыльный комод

Напиши на нём пальцем: «я знала, что время придёт,

Мы увидимся снова».

Твои верные книги на полках стыдятся чуть-чуть,

Потому что они пребывали в покое и холе.

Твоё зеркало видит поникшие плечи и грудь.

Врёт: да всё у тебя, как было у девочки в школе.

Ты вернулась. И синие чашки летят к тебе вскачь

Погляди – говорят – ничего не побилось!

И тахта задышала, где вволю любилось,

Фотография мамы слегка покосилась,

Вот и водка нашлась – сохранилась – скажите на милость!

Жизнь, конечно, прошла. А чего б ты хотела? Не плачь.