Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
Союз Писателей Москвы  

Журнал «Кольцо А» № 149




Foto 2

Олег МАКОША

Foto 1

 

(1966–2021)

 

Родился в Нижнем Новгороде (тогда – г.Горький). Писал прозу и стихи. Лауреат премий журналов «Флорида» (Майами, США, 2012), «Гостиная» (Филадельфия, США, 2019), «Нижний Новгород» (2019). Автор книг «Нифиля и ништяки» (2015) и «Зы» (2016). Скончался 1 августа 2021 г, не успев увидеть своей новой публикации в «Кольце А» – повести «Ненависть». Редакция журнала выражает соболезнования родным и близким Олега Владимировича.

 

 

НЕНАВИСТЬ

Записки мизантропа, ипохондрика и неврастеника Вениамина Хекова о грянувшем хаме

 

Докарантинная повесть

 

*

Воскресенье.

Меня раздражает все. Буквально все. Часто раздражение доходит до тихого бешенства. Хоть на улицу не выходи. А если выходишь, то как на войну с оккупантами или как в тылу врага пробираешься, маскируясь. С ППШ на шее и лямками от парашюта в руках. В снегу остаются кровавые следы.

Практически не могу ездить в транспорте, ходить в магазины и места общественного пользования с плотной концентрацией этих самых пользователей. Нет, я не про туалеты, хотя и в них ходить не могу – все засрано по колено, а про поликлиники, в частности флюорографию, где всеобщая ненависть достигает апогея, жеки и гаи.

Переходил дорогу у торгового центра – огромный черный автомобиль проехал на запрещающий красный свет – все шарахнулись. Я почувствовал привычную бессильную злобу, мысленно вытащил урода из-за руля и долго бил ногами. С наслаждением, норовя попасть по морде.

Что со мной?

Я же был нормальным человеком?

 

Понедельник.

Мне кажется, я нашел способ выживания. Надо перестать относиться к людям, как к людям. Они – не они. Не такие же, как я. Если я человек, то они – животные. Если они все-таки люди, то я – инопланетянин.

А чего ждать от животных?

Они могут только: жрать, срать и спариваться.

Ходячие биомассы.

Псевдолюди.

Подделки под человека.

Неудачная имитация… то есть имитация, как раз, иногда, очень удачная, пока стоит, не разговаривает, не двигается – похож на человека!

Похож же!

Еще как.

 

И их ненавистные смрадные самки! Наглые, жирные, всепобеждающие в своем праве спариваться и воспроизводить себе подобных. С огромными жопами и грудями, в трещащих от напора одеждах. Беременные, вызывающие отвращение, или в окружении нескольких детенышей – невыносимо видеть торжество грянувших хамов.

Невыносимо.

 

Вторник.

Прочитал у педераста Сомерсета Моэма: «Немного терпимости, юмора и здравого смысла, и в этом мире можно очень хорошо жить». Ну, в общем, да… особенно педерастам.

Кстати о них, в интернете висят снимки голого Андрея М*** и написано, что он – он. Судя по снимкам – без сомнения.

 

Среда.

Вышел из подъезда, направился на троллейбусную остановку – добираться на работу. На узкой дороге между домами, что от бога предназначена для передвижения пешеходов, как всегда, гоняют на автомобилях нелюди. А главное, все размыто дождями, и отступать, кроме как в кромешную грязь, некуда. Залазь по колено в жижу и жди, пока они проедут в своих дорогих, чистых, сухих, комфортных, кредитных автомобилях.

 

Понедельник.

Шел с работы, кругом лужи, мимо проехал хам на коричневых, цвета спелого говна «Жигулях», и окатил меня с ног до головы. Буквально, и на лицо попало, и на брючины. Для таких сейчас ввели в обиход позабытый было термин – нищеброды. Имеются в виду люди без кредитов и богатых машин, но все-таки на машинах. Для нас – безлошадных, как говорили раньше, термина нет.

Я почти и – не удивился, и – не разозлился.

Пришел домой, намочил тряпку под краном и долго оттирал куртку и штаны.

Умылся.

Надо купить керосина.

 

Вторник.

Противны беременные бабы. До рвоты. С этими безмозглыми коровьими глазами, обращенными внутрь переполненной утробы.

 

Среда.

Признаки морального (не по сексуальной ориентации, хотя, может, и по ней тоже) пид*раса:

Пид*рас про СССР всегда говорит – «совок», а про Россию – «в этой стране».

Пид*рас паркуется на газоне.

Пид*рас не снимает рюкзака в общественном транспорте.

Пид*расы (независимо от пола) никогда не здороваются в ответ.

 

Я бы за не снятый рюкзак – кастрировал.

В узкой щели книжного магазина «Деепричастный оборот» все книголюбы, как один, любого возраста и социального положения, не снимают рюкзаков. Стоят – мордой упершись в одну стену, в стеллажи с книгами, а рюкзаком в другую. Пройти совершенно невозможно.

Хочется ударить.

И еще раз.

А потом еще.

Один раз сделал замечание какому-то существу. Видимо, у меня на лице было написано такое, что существо рюкзак тут же сняло.

Без слов.

 

Четверг.

Я с бабами в книгообмене, то есть буккроссинге, что в пункте выдачи книг интернет-магазина «Минотавр», перестал здороваться. Полгода я исправно говорил: доброе утро, добрый день и, иногда, добрый вечер. За полгода ни разу в ответ не услышал ничего. Абсолютно. Нет, один раз было – какая-то, новенькая, видимо, издала некий нутряной звук. Возможно, это несварение желудка, но мне хотелось поверить, что ответное – здравствуйте.

Потом она исчезла.

Ее сожрали.

Они там постоянно жрут. Всегда воняет едой. Дешевым хавчиком. Бомж-пакетами. Китайским дерьмом. Пронзительным дошираком. Потрохами. Сваренными внутренностями.

Вызывает рвотные спазмы.

 

Четверг.

Что бесит:

Бесит все, но особенно – уроды в коротеньких беленьких носочках. Узкие пидорские брючки, голая щиколотка и край короткого беленького носочка. На улице октябрь, ноябрь, декабрь, январь месяцы.

И особь, по всем признаками, даже не дебильная сикуха, а молодой дебильный псевдомужчина, стоит на остановке в белых коротеньких носочках.

 

Четверг.

Что-то крутится на языке из Библии (я когда-то ее внимательно прочел), не могу сообразить.

«… далек о нас суд». Там еще было, что-то типа «ждем света, и вот тьма…» и еще что-то. И еще.

 

Четверг.

Вышел из подъезда, навстречу большая белая машина. Всегда одна и та же. Она меня поджидает. Караулит по времени моего выхода. Я уверен. По часам. Этой мой Моби Дик. Разойтись нам негде – или я на мокрый газон в начищенных ботинках, или она, но она – никогда.

Я как Ахав с гарпуном.

Я наорал на нее матом (метнул гарпун).

Она или лучше оно – уехало (нырнуло в глубину океана).

За тонированными стеклами невозможно разглядеть, что внутри.

За этим и тонируют.

 

Четверг.

Такие же как я:

Я думаю, Акутагава был таким же, как я. Ведь это он написал – «у меня нет мировоззрения, только нервы», а еще «Мука ада», «Ад одиночества» и «Жизнь идиота».

А потом покончил с собой.

 

Четверг.

Я не был таким. Я вспоминаю отрочество, юность, молодость. Нас мало что трогало из социальных раздражителей. Жизнь казалось созданной специально для захватывающего использования. За малыми вычетами. Бесило только что-то очень выдающееся. А не как сейчас – все подряд.

Я изменился?

Да ни хера. Это не я изменился, нет, это мир стал совершенно поганым.

Совершенно.

 

Четверг.

Ударить чем-нибудь тяжелым по лобовому стеклу, а когда оно начнет вылезать из-за руля – изо всех сил пнуть по двери, чтобы она размозжила ему челюсть. А когда оно упадет на асфальт около колеса, лупить ногами по голове, засаживая каждым ударом всю свою ненависть. Бить, пока не сдохнет, скот. Тяжелыми, купленными специально для такого случая подкованными армейскими берцами. У которых в носы вставлена металлическая вставка. Врезать в ухо – чтобы лопнули барабанные перепонки. В висок, чтобы проломить, и кость вошла в мозг (чего это я? У него нет мозга. Ну, куда-нибудь там вошла). Сломать челюсть в трех местах, превратить нос в мешанину костных фрагментов – в порошок, в говно.

 

Четверг.

После таких мыслей у меня всегда усилено бьется сердце, а во время – судорожно искажается лицо. Встречные прохожие смотрят недоуменно.

Как на дурака.

Или мне только кажется.

Нет, не кажется.

Или кажется?

Ненавижу сволочей.

 

Четверг.

Старый говнюк с говнючкой на убитой, грязной, почему-то синей мерзкой «Ниве», отъехали от магазина прямо под запрещающий знак – под «кирпич», я еле успел отскочить – никак не ожидал, что кто-то поедет.

А зря, от этих животных надо ожидать всего.

Постоянно быть настороже!

Постоянно!

Всегда!!!

 

Четверг никогда не кончится, надо спрятаться дома – запереться и не выходить. Но и там меня найдут. Соседи. Вечный ремонт. Вечная пьянка. Дебош. Мат. Дрель. Перфоратор. Ор. Мат. Дебош. Мат. Ор. Перфоратор. Пьянка. Ор. Ремонт. Дебош. Дрель. Перфоратор.

Нелюди, украшающие свой нелюдской быт. Зачем им? Зачем?!

Затыкающие черную дыру, что образовалась на месте души и совести – ремонтом, кредитами, машинами.

И просто дешевым, говенным пойлом.

«Пивасиком».

Вечных их «пивасиком».

У них уже все стало цвета «пивасика», то есть мочи. И глаза, и внутренности, и окружающий мир.

 

Пятница.

Опять думал о том, что раньше я был другим.

Меня не бесили машины. Потому что их было меньше и никому бы в голову не пришло заехать на газон? Не знаю. Сейчас заезжают куда хотят. На газоны, на тротуары – вообще обычное дело, на детские площадки, куда угодно. Значит дело не в количестве машин, а в том, что скоты выявили свою сущность – скотство – быстро и сразу, как только почувствовали, что можно. А когда почувствовали? Когда первый пид*р заехал, и ничего ему за это не было?

Дело не в количестве машин.

Нет.

 

Может быть, надежда в детях? Может быть, они еще не до конца испорчены и есть возможность их спасти? Самых маленьких? Как? Доверив воспитание нормальным людям? А где они?

Что-то такое было у Стругацких про мокрецов.

Или я опять путаю.

Бесполезно – дети порождение своих родителей, нелюдей, смрадных скотов.

 

Пятница.

Друг умер.

Только мы стали друзьями, а он взял и умер.

 

А другой друг умер чуть раньше.

 

А другой еще раньше.

 

Суббота.

Пид*расы всегда ставят машины на тротуары.

 

Суббота.

Тетка в магазине взгромоздила корзину и четыре своих пакета на стол для упаковки покупок. Хрен пристроишься. Уберите пакет, прошу я. Ноль эмоций, делает вид, что все вокруг подчинено только ее насущным нуждам. Я ставлю рюкзак сверху на ее пакет, она с бешенством выдергивает, я успеваю подхватить рюкзак, чтобы он не упал. Смотрим друг на друга со звериной злобой. Я мысленно размахиваюсь и бью ей по зубам. Она делает тоже самое. И еще тычет мне вилкой в бок. Длинной такой, с двумя зубцами. Для холодца.

Равнодушная кассирша с толстой круглой харей пялится в телефон.

Они все всегда пялятся в телефон.

 

Пид*расы всегда идут по улице, уставившись в телефоны.

 

Воскресенье.

 

Понедельник.

 

Вторник.

 

Среда.

 

Четверг.

 

Пятница.

 

Суббота.

 

Воскресенье.

 

Воскресенье.

 

Воскресенье.

 

Воскресенье.

 

Воскресенье.

Нашел магазин, где можно купить необходимые мне ботинки. Те самые. Армейские, тяжелые, высокие, со шнуровкой, со стальными носами, спрятанными под толстую кожу.

А еще надо кастет!

И дубинку!

И нож!

Нет, нож не надо.

Надо.

Нет, не надо.

Надо.

 

Они всегда харкают.

Харчки.

На асфальт, на траву, на землю. На ходу, бегом, сидя, стоя, из машин, из глубины себя. Сначала собирают в организме слизь, издают мерзкие, втягивающие, похабные звуки, потом концентрируют дерьмо во рту и выхаркивают.

Я думаю, они гниют изнутри.

Поэтому в них столько липкой коричневой слизи.

Вообще, цвет говна и гноя – их цвет.

Нужно очень осторожно ходить – вся дорога усеяна плевками, харкотиной. Если случайно наступишь в нее, испытаешь ни с чем не сопоставимое чувство брезгливости. Как будто вляпался в самую их гниющую, разлагающуюся мерзкую слизь.

 

Одна дама мне сказала, что даже с плохими попАми (да хоть пОпами) все работает, благодать, все…

Но бога нет.

Бизнес их работает, а самого его нет.

Попы окучивают народ, а богу все – все равно…

Чего же тогда хотеть от людей?

 

Без закона грех мертв.

 

Пятница.

Единственная в мире правда – никто никому никогда нигде не нужен.

 

Пятница.

Ходил по улице.

Ходил.

Ходил.

Ходил.

 

Пятница.

 

Пятница.

 

Пятница.

Вот выписал из Википедии:

«Мизантропия (букв. «человеконенавистничество») – отчуждение от людей, ненависть к ним; нелюдимость. Некоторыми исследователями рассматривается как патологическое психофизиологическое свойство личности и социальная «болезнь».

Мизантропия выступает как крайняя форма индивидуализма, противопоставления личности обществу. Связана с пессимизмом, недоверием, подозрительностью, нелюдимостью. Иногда мизантропия переходит в антропофобию (человекобоязнь). Мизантроп – человек, который избегает общества людей, нелюдим, страдает или наоборот наслаждается человеконенавистничеством (мизантропией). Данная склонность может являться основной жизненной философией. Слово получило особое распространение после комедии Мольера »Мизантроп«.

Особенно к мизантропии склонны лица с расстройствами личности (конституциональными психопатиями), в характере которых преобладают замкнутость и чрезмерная обидчивость одновременно с подозрительностью, недоверчивостью и злобой. Мизантропия может быть проявлением диссоциального (антисоциального) расстройства личности. Она может наблюдаться и у паранойяльных больных с бредом преследования, которые мстят обществу за мнимые или действительные обиды, а также у лиц, перенёсших приступ(ы) шизофрении. Шокирующие мизантропические идеи и высказывания встречаются также со стороны страдающих псевдопсихопатической (психопатоподобной) шизофренией . При паранойяльном развитии личности мизантропия может возникать по типу гиперкомпенсации собственной неполноценности или чувства отверженности. Значительно реже мизантропия встречается у дистимических психопатов и у больных депрессией.

Мизантропия обычно неправильно истолковывается как индивидуализированная ненависть ко всем людям. Из-за этого термин часто ошибочно наделяется отрицательными коннотативными смыслами. Хотя мизантропы и проявляют общую неприязнь к человечеству в целом, но они, как правило, поддерживают нормальные отношения с определёнными конкретными людьми, правда количество таких людей обязательно будет ограниченным. Для мизантропов типичен тщательный выбор тех, с кем общаться и дружить. Здесь антипатия мизантропа проявляется особенно хорошо, поскольку для них характерно презрение к распространённым человеческим ошибкам и слабостям, в том числе и к своим собственным.

       Мизантропия нередко проявляется в форме упорного стремления причинять людям страдание и боль, мстить им всевозможными способами, вымещать на них злобу. В повседневной жизни мизантропия может проявляться в форме неуважительного, циничного и унизительного отношения к окружающим людям, без учёта того, каковыми они являются на самом деле.

Часто мизантропия проявляется стремлением сочинять художественные, философские или психологические тексты, которые нацелены на дискредитацию образа человека и опорочивание самой его сущности. При этом человечество описывается как роковая ошибка природы.

Мизантропия может быть мотивирована чувством изоляции и социального отчуждения или просто презрением к характерным чертам, присущим большей части человечества. Определение мизантропического склада личности на практике бывает трудным: возможна её коррекция, в том числе из-за осознания социальной непрестижности.

В некоторых случаях мизантропия может быть избирательной: только в отношении мужчин (мизандрия), женщин (мизогиния) или детей (мизопедия)».

 

Пятница.

У меня есть знакомая, Анна-Мария Деревянко-Лещенко, она социопат. Переселилась в овраг садового товарищества, незаконно построила там дом из шпал и живет. И ни с кем не хочет общаться.

И я ее понимаю.

Это выход, но я на такое не способен. Во мне есть какая-то страшная инертность, пассивность, нежелание или страх что-либо менять. Мне тысячу раз говорили разные: продай квартиру, смени город, страну, планету, солнечную систему. Да-да, кивал я головой и четко знал, что никогда этого не сделаю. Не знаю, почему. Не знаю, что мне мешает, то есть, знаю – вышеперечисленные свойства характера, но откуда они взялись? Откуда это не желание шевелиться?

Страх.

Я ссу.

Переезд, поиск работы и так далее. Здесь-то, дома, в зачуханном провинциальном городке, почти деревне, по крайней мере, есть какие-то гарантии. А на новом месте?

Я боюсь нового, вот что.

Мне хорошо в моем болоте?

Может быть.

Я даже начал использовать присказки непассионарных людей: где родился – там и пригодился и т.д.

 

Еще из Википедии (слава интернету!):

«Диссоциальное расстройство личности (антисоциальное расстройство личности по DSM; социопатия; устаревшие названия – расстройство личности эмоционально малоспособных, антисоциальная психопатия, гебоидная психопатия, психопатия) – расстройство личности, характеризующееся антисоциальностью, игнорированием социальных норм, импульсивностью, иногда в сочетании с агрессивностью и крайне ограниченной способностью формировать привязанности. В последнем издании американского руководства по психическим расстройствам DSM-5 отмечается, что »психопатия» (англ. psychopathy) и «социопатия» (англ. sociopathy) являются синонимами диссоциального расстройства личности».

 

Пятница.

И, конечно, я постоянно думаю о самоубийстве.

А с другой стороны, почему я должен вешаться или топиться? Пусть эти пид*ры идут и давятся на осинах. Осин всем хватит. Хотя, от них не дождешься, пид*ры чрезвычайно любят свою пид*рскую жизнь. Вон они стоят в магазинах в кассу, с корзинами забитыми под завязку сраным хавчиком – быдлячей колбасой «папа может все, что хочет», «пивасиком» и дешевой водкой. Вон их жирные ряхи отражаются в бесконечных витринах. Вон их имбецильные дети орут в подъезде. Вон их тупые сисястые самки трясут целюлитными безразмерными жопами.

Ненавижу.

 

Хочется лечь и не шевелиться.

Забиться куда-нибудь, согреться и лежать, лежать, накрыться старым овчинным, вонючим бунинским тулупом. Лучше – окруженным стенами толщиной в три с половиной метра. Старыми крепостными стенами с узкими бойницами. Вообще без бойниц.

Или блиндаж. С тройным накатом.

Бетонный дот, дзот, огневую точку.

Построить дом без окон и с одной бронированной небольшой дверью с огромной задвижкой изнутри. В крайнем случае, первый этаж из здоровенных каменных блоков – без окон, а второй с двумя-тремя, но с пуленепробиваемыми стеклами и забранными решетками. Вокруг высокий забор. Все закрыть. Подняться на самый верх. Втащить с собой коробку бухла. Затопить дровяную печку. Пить. Спать. Пить. Курить. Пить. Спать. Пить. Не спать. Пить.

И чтобы не кончалось. 

 

Суббота.

Ботинки начали рваться (нет, не те армейские с железными носами – те я так и не купил), а прошло всего два-три месяца (или полтора?), как я их ношу. Какое говно сейчас делают. Хорошо, что я их украл, а не купил за две с половиной тысячи рублей, как того требовал ценник. Зашел в магазин, снял с полки, разорвал какую-то хрень, что звенит на кассе, напялил ботинки на ноги и спокойно вышел. Старые разбитые кроссовки бросил там же под примерочной лавкой. А если бы заплатил? За эту говенную картонную одноразовую обувь – две с половиной тысячи рублей?

Часто слышал, что обувь должна быть дорогой. Штаны, мол, насрать, а обувь должна быть первоклассной. А, по-моему, на все насрать.

Чем хуже – тем лучше.

Надо ходить грязным, небритым, изможденным и в затрапезе. В хламиде с хламидиями.

 

Чем хуже – тем лучше.

 

Даже так: чем хуже – тем хуже.

 

Уже все равно.

 

Такие же, как я (всегда хочется найти таких же? Чтобы оправдать свою суть? Чтобы что?).

Луи-Фердинанд Селин. Это он сказал: «У бедняка есть в этом мире два основных средства, чтобы подохнуть, – абсолютное равнодушие себе подобных в мирное время, мания человекоубийства во время войны».

 

Два мужика в троллейбусе (оба считаются моими приятелями) разговаривали о ценах на бензин. И раздражали меня. Всем. И тем, что они идиоты. И тем, что повышение цен на бензин отразится на мне. И тем, что истребление человеческого достоинства идет семимильными шагами и конца ему не видно. И тем, что вообще все херово. Все и всегда.

Мужики сказали, будет революция, люди выйдут на баррикады.

Какие люди?

Кто?

Где они?

Не выйдут.

Никогда.

 

На злое будьте младенцы.

 

Пид*расы могут выйти только на гей-парад. Да и на него не могут.

 

Воскресенье.

Уехать, уехать, уехать, куда-нибудь, где солнце круглый год.

 

У меня больше нет друзей.

 

Нет и не надо.

 

Воскресенье.

Нет ничего хуже, быть русским в России. Я теперь понимаю, почему все эти сраные эмигранты, типа Лимонова, выдавали себя за кого угодно, только не за русских. За поляков, сербов, эстонцев.

Единственный минус, к полякам относятся еще хуже.

 

Воскресенье.

Никому нельзя помочь и никого не спасти. Стареют и умирают родители, умирают или уже умерли друзья. Если сейчас все бросить, побежать к маме, начать целовать ей руки, признаваться в любви, просить прощения – ничего не изменится.

Все это будет ни к чему. Покажется диким, неуместным, не произведет того впечатления, на которое рассчитано. Равнодушие повседневности – норма жизни. Оно нас защищает, а грянувшему хаму служит оружием, даже если он этого не осознает.

Равнодушие, привычка, потребительство – норма.

А ни признание в любви, ни милосердие, ни сострадание. Они применимы (если вообще применимы), когда уже все случилось. Но тогда уже поздно.

И мы с ужасом этого ждем.

Мы – это нормальные люди, если они еще остались.

Пидорасам – насрать.

 

Воскресенье, только не это же, а следующее. То есть, прошла неделя. Или две – без разницы.

Пробовал я некую хрень, которой меня научили малознакомые люди. Ходил и повторял – я ко всему отношусь спокойно и легко, спокойно и легко, а ко всем доброжелательно. Окатил тебя грязью пид*р на говенной «Ладе Приора» – спокойно и легко. Сбил на пешеходном переходе старуху-соседку, сломав ей шейку бедра, малолетний пид*р на сраных «Жигулях», купленных на помойке за пять тысяч рублей – доброжелательно. Нахамили на пустом месте в магазине – легко. Толкнул бугай женщину – легко. Насрал житель нашего дома с помощью такой же тупой собаки огромную кучу говна у подъезда – доброжелательно. Воткнула под окна на газон мерзкая, маленькая, визгливая, жирная баба из второго подъезда мерзкую, маленькую, жирную машинку – снова доброжелательно.

И жизнь, так надо понимать, наладится.

Не получилось у меня.

Не помогает.

Не налаживается.

Я честно пробовал.

 

И не надо мне говорить, что как я к миру – так и он ко мне. Что, если я их пид*рами – то они ими будут. Не надо. Надоело слушать этот бред беспомощных, недобитых до конца слабачков – псевдоинтеллигентов и пораженцев.

Полуинтеллигентов.

Причем эта половина взята от… как их называл тот бородатый неудавшийся спаситель России? «Образованщина», вроде. Вот от них.

 

А эти уже уроды. Изначально. Такими родились. Тупое, жирное, чмошное поколение тридцатилетних ублюдков родило еще более страшное продолжение – окончательных мутантов. Без совести. Без чести. Без малейших зачатков культуры общежития. С мобильниками вместо мозгов.

С пид*рскими бородками.

В пид*рских штанишках.

Полная и окончательная деградация.

И все это началось без меня.

Мир начал первым.

Не я.

 

Понедельник.

 

Вторник.

 

Среда.

 

Четверг.

Поставишь на человеческую подлость – и обязательно выиграешь.

Великая беспроигрышная рулетка.

 

Среда.

 

Среда.

 

Среда.

 

Среда.

 

Среда.

 

Среда.

Если день пошел наперекосяк – то это не исправить.

Хотя, какой тут «наперекосяк», все как всегда.

В книжном магазине какой-то бывший лагерный охранник, крепкий, как мутировавший боровик, с пламенным и одновременно тухлым рассольным взором борца за режим, воняя, как кучер из рассказов девятнадцатого века, оттирал меня дикой злобой пополам с презрением от стеллажей. Я чуял ее за два метра. Боровик стоял и всем своим видом давал понять, что он охранник, а я лагерная пыль. Больше всего на свете хотелось ударить его арматурой по мерзкой харе.

Я и ударил. И еще раз. И еще.

Пробираясь сквозь кровавый туман, я выбрался из магазина.

В продовольственном жирный, мордатый, небритый, с торчащими клочками сизыми волосами очкарик, с дочерью в искусственных шубе и губах, перегородив тележкой подход к прилавку, смрадно чавкал чем-то. Я даже не стал разговаривать и просить отойти – развернулся и ушел.

По дороге домой одна из самок, тряся сисяндрами, перла прямо на меня. Она не свернула и не собиралась. Я залез в грязный снег по щиколотки, начерпал полные ботинки, вылез – и поплелся домой.

 

Почему они никогда не уступают дорогу?

Ведь, можно же разойтись, взаимно сделав полшага чуть в сторону?

Нет, они прут по жизни хрюкающими свиньями-победителями.

 

Жечь всех напалмом.

Уничтожить все.

 

Нет памяти о прежнем.

 

Понедельник.

Сам я не читал, но покойный друг мне рассказывал, что в дневниках графа Толстого постоянно муссируется тема ужаса перед разверстым зевом вагины.

Я начинаю понимать, о чем это.

 

Тупые самодовольные проститутки.

 

Вторник.

Познакомился. Ничего, кроме закостенелого эгоизма и завышенного самомнения в ней нет. Идиолатрия. А вначале показалось, что она не как все. А она как все. Но мы всегда наделяем других своими чертами: честностью, искренностью, самоотдачей. Любовью, наконец. «Мы», это люди. А в них ничего подобного не ночевало. Ни в одной. Все бабы за сорок – эгоистичны, раздуты нереализованными амбициями и чрезвычайно глупы.

Ни малейшего желание поступиться чем-либо.

Ни личным убогим комфортом.

Ни устоявшимися представлениями о жизни.

Ни превышающим все возможные границы убожеством.

 

Кто ты?

Что в тебе?

Кому ты нужна?

 

Никому.

Нах… не нужна.

 

Я царь – живу один.

 

О, если бы вы только молчали…

 

Среда.

Как все мы – люди, в отличие от пид*ров – трогательно жаждем тепла. («Теплышка» – тьфу, б..!). Элементарного. Хотя бы мимолетного. Поманят нас, как собачек, хвостиком дешевой ливерной колбасы, а мы уж рады стараться – служить и таскать тапочки в зубах. Ссать под кустик и преданно смотреть в глаза хозяевам.

Ответила на смс, и я сразу возродился к жизни. Бросился снимать веревочную петлю с потолочной балки и прятать кусок душистого мыла подальше в письменный стол.

Пусть и метафорически.

Нет, лучше – метафизически.

Какая же я дешевка.

 

Я болен?

 

Четверг.

Я облекался в правду, и суд мой одевал меня, как мантия и увясло. Я был глазами слепому и ногами хромому; отцом я был для нищих, и тяжбу, которой я не знал, разбирал внимательно. Сокрушал я беззаконному челюсти и из зубов его исторгал похищенное.

 

Пятница.

Часами разглядываю картины Эдварда Хоппера. Художника одиночества и отчаяния. Но как же они у него сладки и желанны. И безнадежно прекрасны.

 

По телику сказали, в Барселоне плюс четырнадцать, в Париже плюс девять, в Милане – пять. Конец декабря. Я, когда иду на работу, всегда черпаю ботинками снег. Низкие ботинки. Снег не убирают. Минус семнадцать.

 

Суббота.

 

Воскресенье.

 

Понедельник.

Гоголь такой же, как я: «Россия, Петербург, снега, подлецы, департамент, кафедра, театр – все это мне снилось. Я проснулся опять на Родине…».

Это он про Италию.

Но мне уже не надо и туда.

 

Нечеловеческая тоска. Какая-то дикая, глубинная, голубиная, надчеловеческая и то, что называют, звериная.

Сидел в кресле и плакал. Не взахлеб, нет, тихо, подвывая, еле слышно. Без конца вытирая выливающиеся слезы. Катящиеся. Кающиеся. Я не знаю какие. Текли и текли. Текли.

 

Вторник.

А они вообще гуманоиды?

Нет, серьезно?

Я не уверен.

 

Среда.

Как им кайфово не любить. Как они при этом чувствуют себя надменными, независимыми и спокойными. Защищенными со всех сторон. Ведь любовь – это боль и боль. И боль.

И снова боль.

Долбанные суки.

Долбанные сраные суки.

 

Вышел на улицу – все сначала – машины, грязь, хамы, самки, идиоты, скоты, самки, скоты, самки. Надоело.

Надоело.

 

Четверг.

Ехал с работы в троллейбусе. Девять вечера. В салон зашли две бешеных овуляшки с детенышами. Детеныши – достаточно великовозрастные, не грудные. Тупые и наглые, как полагается. Самки сразу начали рыскать глазами. Им непременно надо усадить своих чад. Я никогда не мог этого понять. Ребенок с запасом жизненных сил на, минимум, семьдесят лет, должен тут же сесть, как изможденный каторжанин, а взрослый, часто немолодой и не очень здоровый человек, вскочить. Да с какого х..? Не хочешь стоять – не езди с детьми по вечерам хер знает куда, сиди дома, сука.

Подумал, если сейчас до***тся до меня – пошлю на х… на весь салон.

Сука до***сь до какой-то тетки.

Не на ту напала.

Тетка даже разговаривать с ней не стала.

Просто проигнорировала.

 

А вы замечали, что эти существа, окружающие нас, прилетевшие сюда с другой недружелюбной планеты или выползшие из вонючих клоак-утроб своих родителей, все говно делают ничтоже сумнящеся, не рефлексируя, не гоняя, не мучаясь ни секунды нравственным выбором? Для них он просто не существует – они срут нам на головы, как дышат – естественно и незамысловато. Для них это так просто и обыденно – мерзость, подлость, хамство, еще раз хамство, тупость и безнаказанность…

Хотя в кого «нас», я последний нормальный человек на планете Земля.

И вы зря целитесь в меня рылом, ***вые моралисты, – вас они тоже растопчут.

 

Пятница.

В магазины не могу ходить вообще.

Жирные, низкорослые, старые бабы, с жопами шире прохода между стеллажами, перегораживают все пути. Или идти, пробивая себе путь пинками, или не идти.

Я не иду.

Во всех магазинах.

Везде.

Всегда.

Такое ощущение, все эти мрази считают, что они на планете одни, и все здесь сделано для их удобства.

Да так и считают. Если они вообще способны хоть что-то думать. А не просто жрать, срать и размножаться.

Нелюди.

Ничего не купил – убежал. Дома доедал позеленевший хлеб и томатную пасту из банки.

 

Суббота.

Бунин вас ненавидел. О, как он вас ненавидел.

 

Воскресенье.

Я хожу по пути правды.

 

Воскресенье.

Мои соседи – пид*расы. Нравственные, но, вполне допускаю, что и по сексуальному признаку они не подведут. Три часа ночи, просыпаюсь от абсолютно узнаваемого звука – какая-то гнусная сука пилит ручной ножовкой дерево. Это уже не в первый раз.

Я этот звук наизусть знаю и узнаю везде и всегда.

Три часа ночи!

Волной накатывает бешенство. От всего. От того, что конец сну. От того, что пид*р пилит в три часа, и я бессилен что-либо сделать. От этого сраного дома, типа хрущевка, где слышимость – адова. Вообще от бессилия. Хочется встать, одеться, найти этого энтузиаста и стальным кастетом превратить его харю в месиво костей и рваной кожи.

Лежу и мечтаю, как бы я мог это сделать…

Потом пытаюсь успокоиться.

Начинаю думать.

Есть два дальнейших пути, даже три. Первый – встать, но это дикость, мне завтра на работу, и я должен выспаться, второй способ – воткнуть в уши беруши, но у меня их нет (купить!), третий – врубить телик и уснуть под его привычное и не раздражающее бормотание.

Выбираю телик.

Включаю первый попавшийся канал.

Не прислушиваясь, ложусь обратно на диван.

Мой чуткий слух, издевательски вылавливает из эфира – елозинье ножовки по доске: вжих-вжих, пауза, вжих-вжих, пауза, вжих-вжих.

 

Понедельник, или это еще воскресенье? Нет, воскресенье с пилившим ночью дрова соседом уже было понедельником.

Утром, невыспавшийся, злой и разбитый, поплелся на работу. День был продолжением ночи – у*бки с рюкзаками в автобусе, подорожание проезда, сочащиеся тупостью овуляшечки.

 

Вторник.

 

Среда.

 

Четверг.

 

Все как всегда.

 

Пятница.

Нагибин (и сам-то мелкое говно): «Так называемые простые люди – свиньи; порой – весьма умильные чушки, но все равно с сопливым пятачком, крошечными глазками, склонностью пожирать собственных детей, валяться в дерьме, а главное – без мозга и души». 

 

Суббота.

Чаадаев – сволочь.

 

Все сволочи.

 

И я тоже.

 

Снова вторник.

 

Снова среда.

 

Снова четверг.

 

Снова пятница.

 

Снова суббота.

 

Седьмой день творения.

 

Пустыня.

 

Несколько миллионов километров. Световых лет. Пустыня.

 

Пустыня.

 

Шестая печать – день гнева.

Шестой Ангел.

Шестая чаша – помрачение царства Зверя.

 

И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет. И я, Иоанн, увидел святый город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего. И услышал я громкий голос с неба, говорящий: се, скиния Бога с человеками, и Он будет обитать с ними; они будут Его народом, и Сам Бог с ними будет Богом их. И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло. И сказал Сидящий на престоле: се, творю все новое. И говорит мне: напиши; ибо слова сии истинны и верны. И сказал мне: совершилось! Я есмь Альфа и Омега, начало и конец; жаждущему дам даром от источника воды живой. Побеждающий наследует все, и буду ему Богом, и он будет Мне сыном. Боязливых же и неверных, и скверных и убийц, и любодеев и чародеев, и идолослужителей и всех лжецов участь в озере, горящем огнем и серою. Это смерть вторая.

И пришел ко мне один из семи Ангелов, у которых было семь чаш, наполненных семью последними язвами, и сказал мне: пойди, я покажу тебе жену, невесту Агнца.И вознес меня в духе на великую и высокую гору, и показал мне великий город, святый Иерусалим, который нисходил с неба от Бога. Он имеет славу Божию. Светило его подобно драгоценнейшему камню, как бы камню яспису кристалловидному. Он имеет большую и высокую стену, имеет двенадцать ворот и на них двенадцать Ангелов; на воротах написаны имена двенадцати колен сынов Израилевых: с востока трое ворот, с севера трое ворот, с юга трое ворот, с запада трое ворот. Стена города имеет двенадцать оснований, и на них имена двенадцати Апостолов Агнца. Говоривший со мною имел золотую трость для измерения города и ворот его и стены его. Город расположен четвероугольником, и длина его такая же, как и широта. И измерил он город тростью на двенадцать тысяч стадий; длина и широта и высота его равны. И стену его измерил во сто сорок четыре локтя, мерою человеческою, какова мера и Ангела. Стена его построена из ясписа, а город был чистое золото, подобен чистому стеклу. Основания стены города украшены всякими драгоценными камнями: основание первое яспис, второе сапфир, третье халкидон, четвертое смарагд, пятое сардоникс, шестое сердолик, седьмое хризолит, восьмое вирилл, девятое топаз, десятое хризопрас, одиннадцатое гиацинт, двенадцатое аметист. А двенадцать ворот – двенадцать жемчужин: каждые ворота были из одной жемчужины. Улица города – чистое золото, как прозрачное стекло. Храма же я не видел в нем, ибо Господь Бог Вседержитель – храм его, и Агнец. И город не имеет нужды ни в солнце, ни в луне для освещения своего, ибо слава Божия осветила его, и светильник его – Агнец. Спасенные народы будут ходить во свете его, и цари земные принесут в него славу и честь свою. Ворота его не будут запираться днем; а ночи там не будет. И принесут в него славу и честь народов. И не войдет в него ничто нечистое и никто преданный мерзости и лжи, а только те, которые написаны у Агнца в книге жизни.

 

Без дня недели.

«Проект Человек» (хоть это словосочетание – тяжелая, невыносимая пошлость. Но другое не приходит в голову) потерпел полный провал. Никакая любовь никого не спасет – объект твоей любви, такое же животное, как все остальные, едва прикрытое пленкой цивилизации.

А ты – выродок.

Из их стада скотов.

(Нет, скоты, как известно, порядочнее, так называемого, «человека»). Из стада гнусной слизи, организованной в организм, прямоходящей белковой массы, безволосой обезьяны.

Любви не существует.

Милосердия – нет.

Сострадание – фикция.

Все – коммерческий проект.

Все – ложь и разводка.

Все.

Все.

Все.

 

Конец

 

 

 



Кольцо А
Главная |  О союзе |  Руководство |  Персоналии |  Новости |  Кольцо А |  Молодым авторам |  Открытая трибуна |  Визитная карточка |  Наши книги |  Премии |  Приемная комиссия |  Контакты
Яндекс.Метрика