Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
Союз Писателей Москвы  

Журнал «Кольцо А» № 127




Foto 1

Татьяна ПАНКРАТОВА

Foto 5

 

Родилась в г. Долгопрудный Московской области. Окончила Литинститут с отличием (семинар прозы А.Е. Рекемчука). Работает редактором. Печаталась в альманахах «Пятью пять», «Муза», в журнале «Роман-журнал XXI век». Дипломант конкурса «Всемирный Пушкин». Член СП Москвы.

 

 

 

ДВЕ ТАНИ

Повесть

 

Деревня Протасово такая же, как сотни других по всей России, и даже где-то есть точно с таким же названием, разве что эта чуть ближе к Москве, а потому в последнее время все новые столичные супермаркеты переползают сюда, вытесняя маленькие сельские магазины «Продукты», да и около администрации даже отстроили новую детскую площадку с красивыми горками и фонтанчиком, новых многоэтажных охраняемых домов все больше, и дачники уже не те, не дачники, а живущие круглый год с удобствами в своих собственных домах.

А когда-то вокруг небольшой деревеньки Протасово только начали давать шесть соток, на болотистой почве, в низине, но и этому были рады. Образовывались дачные товарищества с такими привычными-обычными названиями, как наши «Лесные опушки».

Не было ничего, голая неровная земля, фундамент кухни, наспех сколоченный сараюшка. А Валентин, ее муж, уже привез друзей с института показывать. И Таня тогда приготовила плов, взяла с собой, гостей надо кормить, а холодильника нет, закопала в землю, чтобы не испортился, а когда вынула, муравьи уже пробрались в банку, но не оставлять же всех голодными, сидела потихоньку, пока никто не видит, вылавливала муравьев и почему-то тогда было стыдно. Потом уже будет рассказывать внучке улыбаясь.

Сюда же на дачу привезли маленького Лешу, внука, а он ей был как сын, дочь родила рано, в восемнадцать, а за несколько лет до этого она сделала аборт, и был тоже мальчик, муж так жалел, очень хотел сына, и вот теперь внук как сын. Привезли, а он простыл, простудил где-то уши. И хорошо, что соседка попалась с медицинскими образованием, что-то капали, как-то завязали, не помню сейчас уже что, странно устроена память, теперь совсем уже ничего не помню, слушаю и тут же забываю, и спрашиваю одно и то же по сто раз, дети когда и терпят, а когда и не выдерживают, говорят, но ты же уже спрашивала, а я не помню, ничего не помню, а какая-то ерунда из детства вдруг вспомнится. Начало войны, как бегали все время в бомбоубежище, и было страшно, очень страшно, мне было шесть лет тогда, и я боялась, вспоминаются сестры старшие и братья, которых уже нет. После войны умерла мама от рака, теперь вот и я скоро, а тогда мы остались впятером, мал-мала меньше в бараке одни, отца еще перед войной сбило машиной, и ведь как-то выжили, вышли в люди.

Катя, самая старшая, пошла на хлебозавод, подкармливала, что-то несла, а самое вкусное обрезки от пирожных, иногда, счастье. Катя в кондитерском цехе была, могла что-то вкусное принести, а Леша с Шурой в других цехах. Шура еще шила, самая моя близкая сестра, но вскоре вышла замуж за Виктора, он был старше, пришел с войны без ноги, но был красивый парень, выпивал, и даже потом крутил с какой-то женщиной роман, а Шура вытерпела все, простила, никто об этом не знает из детей, да и не узнает теперь.

Я осталась в бараке с Лешей, его женой, и Катей, Петю в армию забрали. И с Наташей сто лет продружили, не сто, конечно, но недавно вот праздновали мне восемьдесят, и оказалось, столько же и дружим почти. Если бы не Наташа, я бы и не выучилась. Ну, а кому я была нужна? Леша женился, Катя с Шурой замуж вышли, Петю в армию забрали. Только Наташа за меня и переживала. И ночевать у них оставалась, и кормили они меня всегда. Наташа моя, была у меня недавно, уехала на неделю в поездку, все говорила, ты меня дождись, дождись.

Тоже как жизнь сложилась. Все мы были влюблены тогда в Макса, у него папа военный и он на гитаре так играл, песни пел, и я, и даже Наташина сестра Ира, царство ей небесное, давно ее уже нет, хоть она и младше нас. А женился он на Наташе. И жили душа в душу, Макс веселый, душа компании, куда ни придут всех развеселит, пошутит, сыграет на гитаре – все споют, а уж руки были золотые, что только не починит и не придумает, инженер от Бога. И Наташа молодец, аккуратистка, всегда приготовит, найдет, где что купить повкуснее и подешевле, рецепт редкий отыщет. Только детей все нет. У какого врача уж только ни была тогда, как ни лечилась, ничего не находили, измучилась, а потом Макс признался, что в детстве переболел, а теперь вот не может. Но что же, любили друг друга прожили счастливо, у сестры Иры двое детей, помогала, а потом, как Ира слегла и за ней и за внуками, а теперь вот выросли, и Иры нет, и не нужна вроде, редко зовут, забывают. Одна она совсем. Бедная.

У меня тоже любовь была, в лагере познакомились, красивый, зеленоглазый, темноволосый, Володя, образованный, из Москвы. Даже приезжал ко мне в Мытищи несколько раз. Но не сложилось, разъехались, не встречались как-то больше, писал редко, да куда мне, когда у брата с сестрой на шее, какая тут любовь, надо было выходить за зажиточного, а тут и Валентин ухаживать начал. До революции у их деда был свой конный завод, а уж после тоже ничего жили, работали, квартиру дали, не в бараке, как все мы. Валентин институт физкультуры кончил, боксом занимался. Ему большое будущее пророчили, побеждал на соревнованиях. А потом поженились, и я ему сказала, никаких больше боев, так боялась за него, расстраивался, но ушел в тренеры, да и скоро Ольга у нас родилась, семью кормить надо. Устроился в Лесотехнический институт на кафедру бокса, до сих пор там соревнования в его честь проводят, очень его уважали и преподаватели и студенты, и сейчас помнят. У самого Градопольского писал диссертацию, он к нам в гости приезжал даже, помню, датчики эти, все замерял показатели. А сколько олимпийских чемпионов воспитал, и тут же у него их и забирали, невыездной был из-за меня, я тогда уже на Королевском космическом заводе работала. Любил меня безумно, на руках носил, сколько из-за меня дрался, всех ухажеров отпугивал, придем с ним на танцы и стоим, он танцевать не умел, а я так хорошо вальс танцевала, любила, а он ревновал, да и ребята боялись его, перестали приглашать, а то побьет, боксер ведь. Только, как не стало его, поняла, что его и любила всю жизнь. А тогда что… какая глупая была. Торчала на заводе до ночи, главный инженер сварочного цеха, все переживала, и Королев по всем цехам бегал, все сам проверял, даже наши швы на ракетах все прощупывал. Вот и задерживалась, просматривала снимки швов рентгеновские, ударница, что за дурочка. Валя тоже в командировках часто, только в отпуске и удавалось вместе побыть. Вот и внучка тоже по моим стопам, такой за ней парень ухаживал, все для нее, а она – не люблю и все, и ни в какую, мучился он, бедный, как мне его жалко, вот уже и замуж вышла по любви и ребенок у нее, и он женился, а все равно по ней страдает, такого и не найдешь, я ей всегда говорила, главное, чтобы тебя любили, а она все по-своему, нет, настрадалась, но не жалеет. Слава богу, наладилось у них всё.

– Татьяна Сергевна! – крикливый Иркин голос, соседка.

– Ир, не кричи! – Ольга вышла.

– Ну как она? – уже шепотом.

– Плохо.

– Дай я зайду, поговорю с ней.

– Нет, Ир не надо, ей тяжело говорить, спит все время.

– Ну ладно… а я вот…

И разговор уносится куда-то. Она уже не слышит, снова проваливается в полусон. Ирка, соседка, тоже ведь несчастная. Кто ее знает, любила она Юру или нет, наверное, нет, а может, тоже только после его смерти и поняла. Увела из семьи, сколько у них разница-то лет двадцать вроде, он в ГАИ был крупной шишкой, денег столько было, машины, квартиры, дачи, поездки по заграницам, все ей, вскоре и Маша родилась, души в ней не чаял, его дети-то взрослые уже были, что ли, не рассказывал про них. Да, пил, но что же, ради нее и кодировался, и зашивался, работа такая, все время несли выпивку. Столько операций перенес, срывался, потом опять все по новой, а она загуляла, вспомнилось, что молодость проходит, разошлись, но свою огромную пятикомнатную квартиру так и не разменяли, а вскоре и вовсе допился, замучили его совсем. Валентина, Ирина мама, все переживала, жалко так его было. Все Маше оставил, а Ирка отобрала вроде, затеяла какой-то ремонт в доме, новое отопление, не знаю… Такая она дурная, сама наделает, а потом плачет. Маша замуж вышла, а она этого парня принимать не хочет, даже на свадьбу не пошла, одна Валя была, рассорились, и все никак не помирятся. Теперь вроде и успокоилась, так Машка уперлась, вот так и воюют, приезжают теперь сюда к Вале по очереди, чтобы не встречаться, а Ирка звонит мне, плачет, просит, поговори с ней, да и Валентина за них страдает, хоть бы и померились уже, одна ведь у нее Маша…

– Оля, ну дай я с ней поговорю. Она всегда со мной хорошо разговаривает.

– Потом, Ир, потом. Спит.

– А я по телевизору слышала, доктор Мясников… говорит, сейчас лечат даже на последних стадиях…

И снова слышу сквозь сон. А потом и вовсе снится что-то. Валя, муж, свадьба наша серебряная, гости, Макс, Наташа, все живы… Что только не надарил он мне за всю жизнь, портрет даже мой заказал по фото, серьги золотые с фианитами, кольцо с рубином, сервиз этот… сколько всего было… А лучше б годок еще пожил. Чуть до семидесяти не дожил. Ведь и не болел никогда, а если и случалось слегка простудиться – то все народными средствами; без спорта не мог прожить и дня, всех заставлял делать зарядку; считал, что движение – жизнь. Все думали, что проживет дольше всех, но, видать, Бога не обманешь, судьбу не переделаешь. Когда шестьдесят восемь ему отметили, все вспоминал про цыганку, когда-то в молодости нагадала, будто он умрет в шестьдесят семь. «Врут все эти гадалки – я же живой». А она всего на год и ошиблась. Сначала у него просто нога болела – но он ходил с палочкой на тренировки, сильный был. И все отмахивался, ерунда, мол, пройдет. Врачи долго не могли найти причину, а может, не хотели говорить, что рак. Так и таял на глазах. В отчаянье чего только не пробовали и к бабкам я ходила, и БАДы какие-то пили, все тщетно. А теперь вот и я…

И снова сознанье пропало, будто кто выключил мысли и свет, темно, спокойно и ничего. Сплю.

 

Она лежит на качелях, таких, с крышей и сеткой от комаров, которые теперь у многих на даче есть. Она моя бабушка, Таня, как и я, вернее меня назвали в честь нее, папа назвал в честь тещи, а мама хотела Викой, даже ходила, просила переписать, но отказали, слава Богу, сказали имя благозвучное, так мы и остались две Тани. У нее рак, отрезали, лечили, и были хорошие анализы, и вроде все прошло, а потом как гром: «Не больше месяца…»… «Везде метастазы»… Она не ест почти, вставать тоже в последние дни уже нет. Такая худая. И я не знаю, что ей говорить, а мама плачет и каждый раз говорит, наверное, этот день последний, а бабушка какая-то спокойная и грустная, не хочется ей ничего, пичкаем ее едой, она старается есть, но никак, с таким трудом. И говорит: «Да ладно, не волнуйтесь, я свое пожила, я хорошо пожила, я не жалею, живите дружно». И так больно, что слезы сами текут. А я ее успокаиваю, ну что ты надо держаться, надо есть, ходить, зачем, не знаю. Она говорит спасибо, слушает, и выдает:

– Мне бы до первого только дожить, а то пенсию не дадут, у вас ведь денег нет совсем.

– Бабушка, ну что ты… перестань… при чем тут деньги… ты будешь жить долго-долго…

 

Все время хочет помочь, хотя и так уже все отдала.

 

– Ты знаешь, когда мы на Пасху к дедушке ездили, она почему-то ему сказала: «Валя, ты жди меня, я к тебе скоро приду». А ведь тогда все хорошо было, сейчас только вспомнила, что она так сказала, представляешь… – мама плачет.

Я вспоминаю дедушку, я с ними не ездила, то некогда все, потом сын родился, не до того, я и была-то у него один, кажется, раз. Кладбище в Перловке, пробки все время, не проедешь, лезут всякие отговорки. И перед смертью за месяц только виделись. Он сильно похудел, плохо говорил, но он был сильный, не хотел показывать слабость, терпел боли, самым страшным для него была не боль, ее он как спортсмен мог вытерпеть, но лежать без движенья… не двигаться... хуже смерти. И мы не знали, чем ему помочь, а это страшнее всего, когда не можешь ничем помочь, и вынужден смотреть, как медленно угасает, как свечка, а ты – ничего… не можешь сделать… не можешь дать надежды, подбодрить… И как будто умираешь вместе с ним, все время в таком же подавленном состоянии, мучаешься, и не видишь выхода, боль, тоска, нет никаких радостей, все как-то на автомате. Это было пятнадцать лет назад. А теперь вот и бабушка… и снова… надо все это пережить, но как… Казалось, этого больше не будет, но ведь будет, с кем угодно может быть. И не подготовишься, не выдержишь, не исправишь… ничего…

 

* * *

Небо сегодня такое низкое, серое, налитое, как в детстве стругаешь грифель простого карандаша и ватой растираешь, и все в серой дымке. И не вдруг проглянет солнышко. А потом опять ветер, ветер, дождливое лето, дождливая осень, наверное, зимой будет тоже, какой-то сплошной сезон дождей.

Мы с Кристиной любили дожди. Мне было четыре, а ей, кажется, на полгода или на год побольше. Собирались гулять, а тут дождь. Я расстроилась:

– Ну вот, теперь не погуляешь.

– Почему? – удивилась она.

– Давай танцевать под дождем.

И мы стали носиться и скакать, и это было так весело, все мокрые, счастливые. Нас ругали, уводили домой, а мы опять сбегали под дождь.

Кристина была моей первой лучшей подругой. У нее немного раскосые глаза, и темные короткие волосы под мальчишку, она не похожа ни на маму, ни на дедушку, ни на младшую сестренку Аньку, и даже на отчима, отца Аньки, ни на кого из своих. И никому она не нужна, как и я. Мама Маша с маленькой сестрой, с новым мужем, учит английский, готовится к переезду в Израиль, ей не до того. Дедушка, разве что дедушка, любил ее очень, построил большой деревянный дом, с лестницей, правда темный, там почему-то всегда было темно в этом доме, зато там внутри была ванная и туалет, и это был первый дом в «Лесных опушках», где было такое. Потом у них же у первых появилась баня, а потом они купили еще участок рядом, и старый деревянный полукухню-полудомик, оставшийся от пожилой умершей женщины, которая здесь жила, не помню, как же ее звали. Она была хорошая, одинокая, мы играли у нее еще, когда участок не купили, бегали через нее от Кристины ко мне и обратно. Их участки были по диагонали от нашего, рядом со мной – Успенские, у них никогда нет забора, и у Кристины тоже, и мы бегаем через них, через женщину. А с другой стороны – огорожено, и мы как-то полезли там через забор, мне что, я в шортах, а Кристина порвала свой красный сарафан, вырвала клок. Испугалась, мама будет ругать, плакала, мы стали пришивать, и кое-как приляпали этот кусок, для четырехлетних даже вполне сносно, но дома ей все равно досталось, и долго не пускали гулять.

Потом к нам примкнули мальчишки, мой сосед – Женька Успенский и сосед Кристины – Вовка Лобанов. И даже были какие-то симпатии у меня к Женьке, у нее – к Вовке, смешно, но почему-то вспоминается ярко. Было жарко в тот день, мы играли на траве, поливались водой из шланга, бегали друг за другом, и у Кристины был купальник, сплошной, красивый, и мне почему-то было стыдно, что я в трусах, так стыдно, что я убежала к бабушке плакать.

Она стояла у газовой плиты, что-то готовила, и у нее на голове, как всегда, была красная в мелкий белый горох косынка, и бабушка сняла ее, завязала на мне, получился как будто верх от купальника, и я была так счастлива, теперь у меня тоже купальник, папа потом привезет мне из-за границы, но это еще далеко потом, а тот первый купальник был самый. Ребята ничего не заметили, мы продолжили играть, но все равно, я была такая гордая. Теперь даже для годовалого ребенка можно купить купальник, а тогда ведь не было, у нас ничего такого не было. Эта косынка до сих пор лежит на даче, недавно попалась мне на глаза среди всякого хлама, и я не смогла сдержать слез. Так горько. Бабушка умирает, может, уже скоро ее не будет… а у меня этот платок, как маленькое счастье, как воспоминание, как было тогда хорошо. Бабушка, спасибо тебе за этот платок, спасибо, что ты все время была со мной… самая лучшая… ты на все знала ответ… и так легко решала мои самые сложные детские проблемы.

Кристина уехала вместе с мамой, сестрой и отчимом в Израиль. Мы прощались со слезами, поклялись друг другу, что, если когда-нибудь у нас будут дочки, назовем их именами друг друга. Нас раздирали и не могли разодрать, так крепко мы обнялись. И в тот день тоже был дождь, холодный осенний, серый. А через год сгорел большой деревянный дом с ванной и туалетом, выгорел весь дотла, все было черное, я ходила смотреть, одни головешки, плакала, грустно. Говорили, что вроде какие-то наркоманы туда забрались, напились и забыли выключить отопление, там же было отопление, не просто печка, как у нас, или по неосторожности подожгли, кто знает, все сгорело и даже соседняя кухня-дом. Осталась только баня на отшибе. Но потом они продали участок, купил какой-то чиновник, то ли из госдумы, то ли еще из какой-то думы, или где они там бывают высокопоставленные чиновники, выстроил огромный кирпичный коттедж, в четыре или даже пять этажей, но сам не живет, редко бывает, там живет узбек-сторож, охраняет, вернее, жил, говорят, что он обчистил дом и сбежал.

Я искала Кристину по всем социальным сетям, сейчас ведь находятся многие, но я не знаю ее фамилии, только дедушкину, имя мамы, сестры, больше ничего, и я не нашла, ее нигде нет. А так бы хотелось. А может и к лучшему, что не нашла, вдруг она меня не помнит, или стала совсем другая. Пусть останется в памяти, как самая близкая родная хорошая, как детство и счастье. И если когда-нибудь будет дочка, назову Кристина. Может, когда-нибудь мы все же встретимся, найдемся, спишемся, и я скажу ей, я тебя помню и у меня есть дочка, моя Кристина.

Без Кристины мы остались одни с Женькой и Вовкой. Вовка приезжал все реже. А с Женькой мы дружили. Пока мой брат с его сестрой собирались пожениться, а потом рассорились – разбежались, и все остыло, ушло в прошлое. Успенские купили участок на Волге и сюда уже не приезжали. А Женьку недавно нашла в Одноклассниках. Он окончил МГИМО и теперь работает в Америке, в нашем посольстве. Он уже совсем не тот светловолосый симпатичный мальчишка, он взрослый темноволосый толстый дядя, совсем не похож на того Женьку, похож на брата-папу-маму, но не на моего любимого Женьку. Он смеется, говорит, я помню, все наши игры, и порванные колготки, помнишь, ты кричала: «Бабушка, дай колготки». Не помню. Лосины помню, тогда было модно, колготки нет. Странно, что ты помнишь именно это, а наш Форд Баярд, а игры в мужа с женой, а страшилки у костра… Все прошло.

Я стала дружить со Светкой, она была старше на три года и выше на две головы, за это дедушка прозвал нас Тарапунька и Штепсель. Мы все время подбирали каких-то птенцов, котят, ловили бабочек и носились с тем детским садом, что каждое лето появлялся у нее даче. Ее мама была воспитательницей в детском саду и на лето часто брала кого-то из малышей за деньги, и мы играли все вместе, ходили на озера, за ягодами и грибами, лазили по недостроенным коттеджам, пасли коров с деревенскими, и строили шалаш за заброшенной дачей, искали там в шкафах детскую одежду, чтобы на кукол, там было много хлама, теперь этот дом давно купили, там ровный газон и какие-то незнакомые люди, которые ездят на иномарках и не здороваются со мной, впрочем, откуда им меня знать. Теперь все за высокими заборами, никого не видать. И у Светки тоже высоченный забор, да и Светка теперь бывает там редко. Вижу только ее девчонок: Таню, как меня, и Дашу. Света рано увлеклась мальчишками, и поэтому мне запрещали с ней дружить, боялись, что я тоже увлекусь, но мы все равно дружили, бегали в лагерь на дискотеку, красились косметикой, потом я стирала ее листьями, чтобы бабушка не видела. А Светка влюбилась в своего соседа Антона, он был рыжий-рыжий и на Светку совсем не смотрел. А она решила к нему в Мытищи приехать, он, как и я, в Мытищах жил, а Светка в Москве. Приехала и встретила его друга Рому, он как-то сразу стал за ней ухаживать, и в восемнадцать они поженились и уже ждали Дашу. Но не сложилось. Свекровь была против Светки и в квартиру в Мытищах ее не пустила, Рома пил беспробудно, потом родилась Таня. Светка приходила ко мне на дачу беременная, говорила:

– Я больше не могу!

И курила.

Я ругала ее, что она курит беременная, но она не слушала. Бабушка качала головой и жалела ее.

А потом развелись. Раньше Рома еще приезжал к девчонкам, иногда видела его, даже как-то вместе ездили купаться, он хорошо зарабатывал, родители тоже были не бедные, но отец также умер от пьянства совсем рано. Рома был веселый, какой-то беззаботный, и стоял всегда прогнувшись вперед, словно знаком вопроса. А теперь его нет, и Даша, девочка лет шестнадцати, столько уже прошло, спрашивает меня, когда я иду с сыном.

– А у него есть отец?

– Есть.

– А где он?

– На работе.

– Ну вот, у всех есть отец, только у меня нет.

И плачет. Я хочу ей что-то сказать, но не знаю что. И она уносится на велосипеде, том самом, на котором, мы когда-то катались со Светкой, она возила меня на багажнике, и папа ее потом ругал, что мы спускаем колесо, а у меня все не получалось научиться.

Бабушка каждое лето на даче, а я в последние годы все реже.

– Как Светка?

– Редко бывает, вроде работает. Тоже ведь осталась одна без образования с двумя детьми. Но она молодец, держится, здоровается всегда со мной. Заходит. Замуж так и не вышла, по-моему.

Бабушка все про всех знает. Ее все любят, все с ней здороваются и рассказывают ей свои истории, делятся проблемами, горестями, радостями. Она умеет слушать, всех слушает, говорит, я слушаю и забываю, сейчас быстро забываю. Но людям это неважно – им хочется, чтобы слушали. И у нее много подруг. Когда дедушка еще был жив, он их прогонял, потому что был очень ревнивый, и бабушку никуда не отпускал. И если случалось какое-то празднование на работе, он уже ходил под окнами, а стоило заговориться с подругами, и тут же нетерпеливое: «Таня, пойдем!». Как же он не любил ждать. А бабушка общительная, любила поговорить. И мне всегда все рассказывала, иногда целые ночи напролет могли с ней проболтать. В детстве я боялась одна спать и бабушка всегда со мной спала, а потом я ставила кровать рядом, чтобы было слышно, и мы разговаривали. И в нашем старом протасовском доме слышно было, как на втором этаже ходит дедушка, он всегда смотрел вечерние новости и спортивные трансляции, а в рекламу он ходил и разминался, а потом в соседней комнате, он вставал ночью и подходил к окну, у него были новые «Жигули», и он всегда за них беспокоился, слышал ночью проходящую мимо веселую компанию и вставал, ходил туда-сюда беспокойно, а в столе лежал пистолет. Он был стартовый, но в детстве мы об этом не знали, и я хвасталась, что у дедушки есть пистолет, и даже пару раз водила Женьку показывать, пока дедушки не было. Но потом опять стали появляться жуки-короеды, они такие черные, как тараканы, я их очень боюсь еще с детства, когда я еще в семь-восемь месяцев спала наверху в детской кроватке, а они падали с потолка, и мама накрывала меня тюлем, но они все равно сыпались, и их было много в тот год. Я и теперь их боюсь, одного увижу, сплю со светом, и мне все равно кажется, что по мне кто-то ползет, по той же причине у меня какая-то дикая боязнь тараканов. Когда я первый раз уехала за границу, до этого я была с отцом в дорогущих пятизвездочных отелях, а тут мы попали в двухзвездный, но я почему-то думала, это же Европа. Но русских селили в крошечное подвальное помещение без всяких балконов, кондиционеров, с одним окном, по совместительству с муравьями и, как выяснилось, с тараканами. Я сняла шлепанцы, шагнула в комнату, и под ногой что-то хрустнуло, в ужасе выскочила из номера, меня трясло мелкой дрожью, и я тихонько плакала, не кричала, нет, я почему-то не кричу, когда страшно, я это давно заметила. Почти всю ночь мы ругались на ресепшене, под кроватью обнаружился небольшой муравейник, и потом еще несколько дней мы выбирали себе номер, заполучив номер с балконом, которые давали только немцам. Но я все равно спала все ночи со светом и просыпалась в липком поту, и потом в любом уголке мира, даже в дорогих хороших отелях, первым делом высматривала свои страхи в виде чего-нибудь ползучего. На даче я тоже боялась, и дедушка взял жука и посадил его в спичечный коробок, чтобы отвезти к себе в институт, у них же Лесотехнический, и там разузнать, как с ними бороться. Коробок он тоже положил в стол, и к пистолету я больше не совалась, а жук так и пролежал до его смерти, наверное, он забыл о нем, а потом дедушки не стало, и бабушка просто выбросила его.

 

* * *

– Смотри, Валя идет! К тебе, наверное!

– Наташа, скажи, меня нет!

Но Наташина мама, тетя Катя, уже шла открывать.

– Теть Кать, скажите, нас нет!

Она была верующая, и ей все это не нравилось.

– Ой, девчонки, что вы меня на грех толкаете?! Не буду врать.

– Мам, ну пожалуйста… – просила Наташа.

Мы выбегали за дом, там росло большое поле картошки, и прятались там. Какая же я тогда была противная. Сколько он за мной ходил. И почему вдруг вспомнилось сейчас это.

А потом свадьба, учеба, со свекровью не ужились, снимали комнату, Ольга родилась. Три месяца ее прокормила, и простудила грудь, резали, и вот теперь говорят из-за этого рубца, впрочем, кто теперь знает. Я сама виновата. Если б не Наташа, тогда бы и институт не кончила, а она за меня лекции писала под копирку и мне приносила. А потом на последнем курсе, когда она болела, я за неё.

Почему-то, кажется, что это все совсем недавно было.

Валентин ведь так ухаживал, цветы носил и даже часы подарил с золотым браслетом перед свадьбой. Он тогда уже и учился и работал. Все ахнули, золотые, дорогущие. А потом как-то летом, он в командировке, что ли, был, не помню, что-то мы с Ольгой одни отдыхать поехали на юг, а мне еще отпускные не дали, заложила браслет, за него тогда 120 рублей давали, думала, приеду, получу, выкуплю, делали так часто, а тут на день опоздали, и нет его уже, расстроилась, все боялась, Валентин узнает, не простит, бегала по магазинам, искала похожий, да где там. Заметил, что не тот.

Теперь вот думаю, переживали из-за всякой ерунды, тогда, казалось, важно, почему-то запомнилось.

Помню, достала Ольге костюмчик вязанный, красивый такой, красный в белую крапинку. И все шутили, ты чего кашей обкапалась, а она стеснялась. Маленькая совсем, такая хорошенькая была у меня, как куколка фарфоровая, кудряшки светлые Валины и глаза его голубые, на меня совсем не похожа, разве что Таня в меня, кареглазая, темноволосая, а Ольга – Петухова. Надела ей на Первомай, на демонстрацию этот костюмчик. И продуло ее, наверное. Схватила воспаление легких. Тогда ведь вместе не клали, положили ее одну в больницу, кололи уколы, меня только к окошку пускали, на нее поглядеть, она увидит меня и еще больше плачет, медсестра говорила, не ходите, нервируете только ребенка. А я ей яйца приносила всмятку, она любила, почистит и ест, и ведь умела уже, а еще трех не было, летом это было.

А в сентябре уже настоящий день рождения ей отпраздновали, с кафедры Валиной пришли поздравлять, друзья приехали из Германии. Куклу такую красивую подарили, в национальной, наверное, немецкой одежде, из картона вылепленную. А она возьми да и помой ее, у нее ведь пупсик был наш советский, голыш, и в ванночке мыла его все время, и куклу решила, а она покоробилась вся, Ольга плакала, так жалко было.

Как я когда-то из-за туфель, купила со стипендии и под дождь попала, расклеились совсем, развалились. Горе было. Смешно теперь вспоминать. Все есть, а ничего не надо. Что надо, того не купить, все там осталось.

 

* * *

Сзади нас живет Юля. Ее родители погибли, и воспитывали ее бабушка и тетя. Она редко здесь бывает, работает, ее две дочки тоже с прабабушкой и ее сестрой. Мне всегда, кажется, что они такие старенькие были, когда я еще была маленькая, вроде как теперь им больше ста лет, такие они согнутые маленькие старушки. Но бабушка начинает считать, и оказывается, что вроде бы меньше, по 70-80 что ли.

Их собака Редди прибегает к нам, и бабушка кормит ее. А мама ругается, что собака гоняет бездомных котят, которым она оставляет еду. К нам раньше ходил черный кот Макс, с откусанным ухом, он всегда был немного подранный, покусанный. Сначала боялся, потом привык, сам не ел, приводил свою кошку с котятами и охранял их, пока они ели. Надя, младшая Юлина дочка, прибегала за Редькой, но та не слушалась, и Надя сидела у нас, болтала, рассказывала про ребят, про уроки, я уже училась в институте, но мне нравилось ее слушать, иногда она привирала или фантазировала, но была такая смешная, искренняя, как бывают только дети. В конце дач жила бездомная собака со щенками, и Надя носила им еду, она клала в карман свой обед, пока бабушки не видят, и относила им. Однажды и борщ положила, а он вытек, сокрушалась она. Подстриженная под мальчишку, с ободранными коленками, она носилась по всем дачам, наверное, как я когда-то. А теперь уже большая, давно ее не видно. И на даче у нее живут мальчишки, Юлька поселила у себя семью из Донецка, папа у них погиб, а мама работает. Зато мальчишки целое лето здесь, бегают, галдят. Мама ругает их, что шумят, а они ругают наших строителей, что работают до десяти вечера, строят дом и начинают рано, не дают поспать, но как-то договариваются.

 

* * *

Рядом с ними участок. Заброшенный. Раньше там жила Таисия Георгиевна и ее муж, забыла, как же его звали, какое-то такое необычное имя, на Ф, что ли, старое русское. Никак не вспомню. И у бабушки не спросить. А да, то ли его Прокофий звали, то ли отчество было Прокофьич. У него были золотые руки, он все строил сам, баню, кухни, беседки, сажал в огороде, и все вырастало, как-то у них даже вырос арбуз. Не большой, но настоящий. Мы часто ходили к ним в гости, даже как-то смотрели у них телевизор. Я была совсем маленькая тогда и почти ее не помню.

Вспоминается почему-то только ранняя весна, еще прохладно, мы с бабушкой что-то сажаем в огороде или делаем грядки, вернее, она, а мне года два или три. И Таисия Георгиевна что-то спрашивает у нее, смотрит на меня, и говорит: «Ой, а это кто у нас?». И еще что-то спрашивает у меня, а я стесняюсь и на все вопросы отвечаю «нет», и зачем-то говорю, что я не девочка, а мальчик, для конспирации, наверное. А у нее веселый заливистый голос и круглые очки с небольшим затемнением, что глаз почти не видно.

У Таисии Георгиевны был сын Миша, но он не любил ее мужа, потому что он ему был неродной отец, и поэтому редко приезжал. А потом умерла Таисия Георгиевна. И Миша выгнал ее мужа оттуда. Женился, у него родился сын, пару раз они приезжали, но потом эмигрировали в Америку, сначала уехали по работе, а потом остались там навсегда. Но участок не продают. Юлька много раз хотела его купить, но нет. Он весь зарос непроходимыми кустами, дом совсем развалился, стоит пустой, сгорбленный, обветшалый, забор расползся и полулежит-полувисит со стороны дороги. Бабушка говорила, давно еще кто-то приезжал, осматривал дом, кого-то они просили, но потом нет, никого, уже много лет.

 

* * *

С другой стороны, мы почти примыкаем к лесу. Небольшая тропинка, и ты в лесу. Старые ели, сосны, березки раскинули свои корявые корни по тропкам, идешь и переступаешь муравейники, один за одним, большие, высокие. Стучит дятел, кукует кукушка, чирикают птицы, и кажется, в одном вдохе столько воздуха, что не выдохнуть, и ходишь от него как пьяная. Дойдешь до полянки, наберешь ягод: черника, земляника, малина.

Бабушка в последние годы всегда ходила туда гулять, пойдет, принесет нам малины или грибов. Не специально, а так если попадутся. Грибники это дедушка с мамой. Он всегда вставал еще затемно, плащ, сапоги, большие корзины, пакет. И к завтраку, когда я только просыпалась, бабушка уже перебирала и чистила грибы во дворе, всегда было столько много, и белых, и подберезовиков, и сыроежек с цветными шляпками, но больше всего я любила зонтики, такие красивые, их обычно попадалось несколько штук, и дедушка отдавал их мне играть, это были зонтики для барби, козырек на песочницы для маленьких кукол, мы тогда делали их даже из спичек, надевали на спичку цветочек и получалась принцесса в юбочке, а если наверх одеть – то принц с воротником. И из песка во дворе можно было построить им целый замок.

Бабушка ходила гулять до полянки и налево по дорожке, она огибала дачи, и можно было выйти со стороны Успенских, или где был участок Крестины. Эту дорогу называли тропинкой лешего, говорили, там леший крутит, люди на ровном месте могли заблудиться, хотя шли прямо и ни разу не сворачивали. Бабушка однажды так пошла гулять с собаками, у нас тогда был дог и пудель, бабушка шла, они бежали впереди, и вышла она в Красноармейске за много километров от дома. Ее не было часа четыре, мы уже начали беспокоиться, дедушка пошел ее искать, нашел каким-то чудом. Но я с тех пор не хожу туда, страшно.

Если идти прямо, то через лес по высоковольтке наискось выходишь на медвежьи озера. Сначала через поле, жарко, цветы пахнут невероятно, словно медом, полевые, и пчелы летают над ними. А трава зеленая, мягкая как шелк, небольшое болотце заросло трясиной, на нем дикие утки, выдры изрыли норами берег. Из болота вытекает ручеек, через него уже много-много лет перекинуто бревно, и вот, пытаясь удержать равновесие на скользком, пробегаешь, проскакиваешь ручеек, или кто-то даст руку. А дальше снова лес и поля, и муравьиная дорожка, с большими муравейниками и красными злыми муравьями, которые кусают за ноги. Потом лягушачья тропинка с высокой зеленой травой, из которой на дорогу выпрыгивают маленькие лягушата, и скачут так весь день. Если свернуть здесь в лес, то выйдешь к черному озеру, оно мелкое, теплое, торфяное, из-за этого вода в нем кажется черной, там чаще сидят рыбаки, тише. Все в основном идут дальше по линии, до избушки лесника, на голубое, оно большое прозрачное и ключи в нем бьют горячие и холодные, плывешь в одном месте – холодно, а в другом – тепло. Песок, вода почти прозрачная и в ней отражается небо огромное, голубое и сосны по берегу, много-много старых сосен.

Лесников теперь нет, некому следить за лесом, кидают мусор, вырубили целую просеку недалеко от озера, говорили, будут строить коттеджи, но пока так и стоят одни пеньки, видимо, поняли, что проехать туда будет сложно, дорога от шоссе – ухаб на ухабе, а стоит пройти дождю, и вовсе увязнешь, а через лес не проедешь, разве что на велосипедах, или на квадроциклах теперь ездят купаться, мы раньше ходили пешком, четыре километра. Дедушка всех водил на озеро. Комары, слепни кусали нещадно, а он в одних шортах, сорвет веточку, обмахивается, и его не кусают. А я сколько не мажусь – не помогает. Как-то у нас кончилась мазь или спрей, Светка взяла тюбик, поставила его на голову и шла так, говорила, помогает, может самовнушение, но ее и правда тогда почти не кусали.

Озеро большое, но дедушка переплывал его на время, очень быстро, как-то увидел знакомых, которые уже собирались уходить, на другом берегу и переплыл меньше, чем за минуту, успел. Мы часто ходили туда с Успенскими, на целый день, брали еду, карты. Было весело. Мы с Люсей Успенской, они тогда встречались с моим братом, переплыли озеро в длину, а там тоже была веселая кампания с палатками, гитарой, шашлыками и водкой. Они налили Люсе водку, она смеялась, но чуть-чуть выпила. Брат мой потом обижался и ревновал.

В детстве он пугал меня, что под водой кто-то есть и схватит меня за ногу, я делала вид, что не верю, но с невероятной скоростью плыла к берегу.

Потом я ездила туда одна на велосипеде, плавала на скорость, на время, и слышала, как говорили, спортсменка, наверное. Я и правда, тогда плавала за институтскую сборную, но хорошие результаты у меня были только в брассе, кролем я плавала, хоть и по нормативам, но для соревнований медленно, руки слабоваты, плечи маленькие. Как-то на соревнованиях я видела двух настоящих пловчих мирового уровня, я им где-то по пояс, такие большие широкоплечие, с ногами похожими на ласты, как будто и не люди вовсе.

Но чаще я заплывала на середину озера и лежала на воде, смотрела на небо, чистое, и облака похожие на корабль, дом, мост, и так хорошо тихо-спокойно, больше ничего не надо.

 

* * *

Бабушка всегда такая красивая. Небольшого роста, худенькая, с длинными темными волосами, маленькой родинкой над губой и белозубой улыбкой, в детстве все спрашивали, порошком, наверное, чистишь, какой там порошок, еда-то была не всегда.

Волосы не поседели, такие же длинные, и даже Светка как-то испугалась, увидела ее в окне и, говорит, у тебя там какая-то девушка в кухне. А я говорю, да это же бабушка после бани волосы расчесывает, и правда не узнаешь. Стройная такая. Все ей вещи отдают, подруги, знакомые, купят себе, им мало, а ей в самый раз. Как ни приеду на дачу, а у нее опять обновка. То в джинсах известной фирмы, то какой-нибудь костюм дорогой марки. А она как-то и внимания не обращала. В тех самых джинсах картошку капала, я ей говорю это же настоящий Левис. А она удивленно: «Да? Хорошие штаны, удобные, это мне соседка отдала».

Она красивая даже сейчас, только хрупкая, худая, а мне так хочется ее обнять и заплакать.

Но слез нет. Безнадежное ожидание, которому нет смирения.

 

* * *

Когда я приезжала на дачу, она пекла пироги. У них с Шурой это в крови, умела, всегда тесто поднималось и такие вкусные. Говорила, тесто надо любить, оно живое. А у меня все не получалось, не любилось никак. Так и не научилась. Разве что книжки с рецептами остались твои, маме с братом квартира. А мне самое дорогое. Может, получатся теперь и у меня пирожки с душой.

Раньше баба Шура, твоя сестра, каждый день пекла, вставала на рассвете, тесто ставила. А когда дни рождения, то вы вместе и нам с Маринкой, троюродной сестрой, всегда и «черный принц», и «негр в пене» и все, что захотим.

Вы с ней были похожи, вам хорошо было вдвоем, тихо. Шура радовалась, когда их с Мариной привозили в Протасово погостить. Дедушки уже не было, мы с Маринкой пропадали в лагере на дискотеках, учились играть на гитаре, писали любовные письма и гипнотизировали друг друга с помощью маятника по книжкам магии. А у вас только и разговоров, что о внуках. И так хорошо.

После смерти Шуры ты и не пекла, болела, плохо себя чувствовала, редко только мне и брату, и маленькому как-то раз.

 

* * *

Вдоль всех «Лесных опушек» идет дорога. Пыльная деревенская с ямами, которые все время засыпают щебнем, но каждый год собирают на асфальт. В детстве я бегала по этим камням босиком, и мне было не больно. Джулька, пудель, семенила рядом со мной, она тогда была щенком, мне только купили ее. До этого был Джерри, он был породистый, от чемпиона России, но на мамин день рождения он выбежал за кем-то из гостей и потерялся. Он и раньше терялся, кто-то взорвал петарду рядом, он испугался и убежал, а на следующий день брат пошел гулять с Каем, догом, и он неожиданно с такой силой дернул его за поводок и затащил в соседний подъезд на восьмой этаж, где и сидел перепуганный Джерри. Он же не знал номер подъезда и этаж, только дом, вот и забежал туда. Но во второй раз чуда не случилось, он пропал совсем, надеюсь, его кто-то подобрал. Я тогда очень плакала, злилась на маму, что она спьяну не заметила.

И мне подарили нового щенка, я выбрала ее потому, что она сразу лизнула мне руку, но потом оказалось, что ей просто нравится лизать руки и ноги. У нее было еще мало шерсти, и уши казались большими, я звала ее чебурашкой. А ей очень нравились кошки, она очень хотела с ними играть, но и Барсик и Пушок только шипели, царапали и били ее по морде лапой, не признавая за свою, она появилась как раз тогда, когда Барсик был с котенком Пушком, она залезала к ним в коробку и, видимо, тоже думала, что она котенок, но они ее выгоняли.

 

* * *

Напротив нашего участка через дорогу жила Галина Ивановна, мы всегда звали ее Галина Ванна. Они с бабушкой очень дружили, она часто приходила к нам, а мы к ней, делились какой-то рассадой, приносила банки, еще что-то, а потом, когда устроилась в лагерь рядом, приносила из столовой еду для собак. Обычно она кричала через калитку или в окно бабушке: «Сергевна». Или просто приходила, бабушка выходила к ней, они садились на скамейку во дворе и разговаривали долго, чаще говорила Галина Ванна, а бабушка слушала, кивала. Обычно она приходила в тихий час, когда мы с бабушкой смотрели какой-нибудь сериал, вернее, бабушка смотрела, а я сидела рядом. Тихий час установил дедушка. После обеда он собирал в чашку или в банку смородину, крыжовник и нам с братом тоже давал, говорил, витамины, а потом шел спать.

«И только я все уберу, помою после обеда, как он уже проснулся, и кричит, Таня пойдем торф возить, или копать, или баню строить», – жаловалась бабушка.

Дедушка никогда без нее ничего не делал, ему всегда надо было, чтобы она была рядом, держала, помогала или просто советовала.

Андреич, муж Галины Ванны, тоже часто, приходил, помогать или звал дедушку, он был добрый, небольшого роста, седой и сухощавый. Галина Ванна, в противоположность, ему полная, круглолицая, с темными мелкими кудрями, не знаю, химия ли или свои, со смуглой, точно всегда загорелой, кожей и светло-светло голубыми глазами, почти белыми на темном лице.

Андреич пил и рано умер. Старшая их дочь редко приезжала, а младшая Наташа часто, почти целое лето, жили недалеко, во Фрязино. Они с моей мамой дружили, да и мы с ее сыном Никитой ровесники. У меня даже есть фотография, где мне полгода, я у мамы на руках, в ползунках и распашонке и глаза у меня синие, а рядом тетя Наташа с Никиткой в одной распашонке, он темноволосый и кареглазый и похож на маленького Маугли. И крестили нас одновременно, тем летом, в церкви в селе Душоново, и мама говорит, что Галина Ванна была моей крестной, или бабушка, она уже не помнит точно. Я всегда думала, что бабушка. Галину Ванну я знаю плохо, а в последние годы и вовсе не общаемся из-за канавы.

Когда дедушка был председателем «Лесных опушек», он всем, кому было можно, присоединил по шесть соток к участку. Галине Ванне и почти всем, кто на той стороне досталась болотистая, подтопляемая почва, потому что с той стороны как раз самое настоящее болото. А между всеми участками и дорогой всегда шла небольшая канава, где-то она заросла, где-то в нее как раз сливалась часть воды с той стороны, где болото. Галина Ванна и еще один сосед с той стороны считали, что мы должны чистить канаву со своей стороны, чтобы вода стояла не только у них, но и у нас. Дедушка возражал, что это не поможет, они ссорились. А потом рядом с Галиной Ванной купил участок какой-то Юрка, у него где-то были связи, он достал экскаватор, вырыл канаву возле нашего участка, срубил все деревья, которые там росли, и снес нам забор. Вроде как они с Галиной Ванной вместе это делали. Так и рассорились, навсегда, бабушка перестала здороваться с Галиной Ванной, я тоже.

Раньше она нас всегда с Никиткой отправляла в лагерь, рядом с дачами, где работала, как сотрудник, она могла своих детей и внуков отправлять почти бесплатно. С Никиткой мы общались мало, он всегда казался мне странным, неразговорчивым, в ухе у него была серьга, и он что-то наигрывал на гитаре. В лагерь мы как местные попадали с ним раньше всех и могли выбирать себе и палату и кровать, и он мне только говорил, в первую палату не иди, я тогда еще не понимала почему, но там и правда были старшие девчонки, которые издевались над другими, да и спать там было невозможно. Хотя меня вся эта дедовщина не очень пугала, потому что я была из местных, и деревенские ребята бы за меня вступились, да и вожатые боялись конфликтов, потому как дырок в лагерном заборе было много, и деревенские спокойно приходили на дискотеку, где любой конфликт не раз заканчивался массовой дракой. Как-то одна из таких взрослых девчонок взяла у меня колье поносить, тогда была мода на такие проволочные черные колье на шее, которые походили на татуировку. Я сказала об этом Светке, и она совершенно спокойно на следующей дискотеке подошла к этой девочке Жене, сняла с нее это колье и отдала мне.

Первые ночи я спала в лагере, но потом стала спокойно ходить к себе и ночевать, и есть, и смотреть сериалы в тихий час. Еще и девчонок к себе водила, бабушка готовила нам молодую картошку в печке, мы ели ее с деревенской сметаной, и было очень вкусно. Но зато в лагере были разные кружки по рисованию, вязанию и лепке, и много всего интересного.

 

* * *

Все дома в «Лесных опушках» были напротив друг друга вдоль дороги, в промежутках выходы в лес, но их обычно закрывали, чтобы чужие не ходили. Справа от Галины Ванны жили Ларины, они были тихие труженики, почти каждый день приезжали туда на автобусе, все время что-то сажали, выращивали, а вечером обычно уезжали обратно, оба пожилые, детей их я никогда не видела, а маленького внука они как-то привозили, один или два раза. Разделенные небольшой канавой, дальше они граничили с участком Аси, это была девочка с длинными-длинными волосами, как-то мы играли у нее на даче, но потом она пропала, приезжала редко, теперь там живет ее брат Сашка, он ездит на мотоцикле, слушает тяжелый рок и ходит в одних трусах почти все лето, зимой не знаю, не видела, но вполне может и зимой, у него большая черная борода, он сидит за ноутбуком и что-то печатает, говорят, что он писатель. Вместо забора у него прозрачная сетка, и поэтому он всегда на виду и всегда на своем месте.

За участком Юльки живут Жуковы, мать и дочь. Мы с Настей как-то даже дружили, впрочем, когда были маленькие, все дружили и играли вместе. У них был сетчатый гамак, и в нем было здорово лежать и качаться. У Насти соломенные волосы с медным отливом и иногда по весне веснушки. Замуж она так и не вышла, и ее мама все жаловалась бабушке, и они даже пытались познакомить ее с моим братом, но что-то не получалось никак. Они со мной здороваются, спрашивают про бабушку, но Настя меня, похоже, не узнает, или уже не помнит.

За ними прямо рядом с Успенскими жила Елена Яковлевна с дочкой Олей и внуком Сережей. У них тоже не было забора, и можно было от Успенских сразу идти к ним по тропинке, и в доме у них была такая же, как у Успенских, страшная винтовая лестница. Но Елена Яковлевна любила нас детей, всегда чем-нибудь угощала, играла с нами. И все переживала за своего внука Сережу, он то пил, то не работал, и даже вроде с наркотиками что-то там было. Люся Успенская, с которой встречался мой брат, дружила и с ним, они были уже взрослые, старше нас намного. И как-то она пошла к Сереже просто поговорить с ним, а Лешка ревновал и запретил ей идти, так и рассорились и расстались навсегда, а дедушка потом сделал забор между нами и Успенскими.

Елена Яковлевна дожила почти до ста лет, все время ходила плавать в бассейн и хорошо выглядела, не стало ее совсем недавно. У Сережи родилась дочь, но он развелся. Елена Яковлевна приходила к нам за водой и рассказывала бабушке свою печаль, а у бабушки была похожая, внук тоже развелся, только детей у него нет, и никого нет, кроме родной бабушки, которой он звонит каждый день и все рассказывает, больше ему некому рассказать.

 

* * *

Если идти дальше по дороге, то слева будет участок Бориса Синицына, он был художником, писал пейзажи, часто ходил на рыбалку и за грибами, проходя мимо, всегда здоровался и о чем-то подолгу говорил с бабушкой. В конце жизни он оглох и почти не слышал ничего, умер тоже рано. На его участке растет большой старый дуб, ветки которого свешиваются на дорогу. Когда мой сын его видит, то спрашивает, где кот, после Пушкина ему кажется, что на всех дубах обязательно есть коты. Но у Синицына нет кота, был когда-то давно, но он был весь белый, пушистый, домашний и по деревьям никогда не лазил.

Напротив него жила Людмила Николаевна с мужем Олегом Дмитриевичем. Она была библиотекарем и очень любила поговорить, могла несколько часов говорить без остановки, наверное, потому что в библиотеке принято молчать. Потом умер муж. Сын развелся, пил, продал ее квартиру за долги, бизнес не задался, ей пришлось переехать в дом престарелых, но она не жаловалась, говорила, вроде, мне там хорошо. А потом пропала и больше не звонила бабушке.

А слева участок Марьи Фроловны. Они с бабушкой тоже дружили. И тоже она все волновалась за внука, Дениса, родители развелись, никому он не нужен, кроме нее, учиться не хотел. А старший ее сын долго не женился, был верующий, в церковь ходил все время, потом нашел хорошую женщину уже с детьми. Марья Фроловна умерла. И теперь они с этой женщиной часто на даче. У них самый красивый огород, все чисто прополото, ни одного сорняка и такие удивительные необычные цветы, фонтанчик, озеро, гномики, беседка.

 

* * *

Через дом от них – Бондаренки. Анатолий Дмитриевич, он тоже преподавал в лестехе, математику, в общем-то, там практически все были из института леса, участки давали преподавателям и сотрудникам, Успенские, видимо, попали туда, потому что дедушка был министром сельского хозяйства, как туда попала Светка, которая из Москвы, и Кристина, не знаю, наверное, через кого-то тоже, или купили.

И, конечно, все дружили, знали друг друга, ходили в гости. Анатолий Дмитриевич построил рядом с домом баню, по всем правилам, с хорошей печкой и градусником. Дедушка тогда только мечтал о такой, но у него не было денег, надо было поднимать внуков, дочь после развода осталась одна с двумя детьми, поэтому он тренировал за деньги новых русских, бабушка говорит, они все были здоровые ребята, и настучали ему будь здоров тогда, он им всем держал лапы, ей кажется, что отчасти поэтому он заболел и рано умер. Кто знает. Баню дедушка потом все же построит, соберет сам по частям, из каких-то ненужных досок, где-то раздобудет печку старую, но хорошую. Он все делал сам, у него не очень получалось, но он старался.

Но тогда еще бани не было. И мы часто ходили к Бондаренкам париться, обычно по субботам. Тетя Надя, жена Анатолия Дмитриевича, веселая, любила выпить, иногда даже слишком. У них были пчелы, и после бани нас всегда угощали медом. Бабушка, если и выпивала, то немножко, и по ней никогда не видно, выпила она или нет. А по дедушке всегда видно, он веселый и начинает хвастаться, иногда немного приукрашивая. В тот раз было также. Уже не помню, с чего тогда началось, кажется, они поспорили с Анатолием Дмитриевичем о силе удара, что дедушка своим боксерским ударом может пробить деревянную стену. Дедушка стену пробил, правда, рука у него была вся в крови. Было как-то неудобно, что так вышло, и бабушка поскорее увела его домой. Только она умела его уговорить, только ее он всю жизнь слушал.

Когда мы пришли, на кровати окотилась кошка, она лежала очень довольная, а вокруг нее ползали слепые пищащие котята. Когда-то давно, когда дедушка еще ездил в командировки на разные соревнования, он принес нам с бабушкой сюда на лето кота из деревни, чтобы нам было не скучно. Котенок был белый с серым, самый обычный деревенский. Мы назвали его Барсиком. Но следующим летом у Барсика родились котята. Дядя Макс, тети Наташин муж, сказал тогда, что это уже вовсе не Барсик, а Барсучка. А бабушка сказала, что котят надо топить, я плакала и упрашивала не топить, и тогда они оставили одного беленького с пятнышком кота, чтобы ловил мышей, я назвала его Пушком и играла с ним и с Барсиком, которого теперь было непонятно, как называть. А теперь вот и Пушок родил котят, оказавшись Пушинкой. Дедушка не хотел топить котят, ему тоже их было жалко, но куда их девать. Я потом очень жалела, что сказала бабушке про котят, думала, лучше бы спрятала их где-нибудь вместе с Пушком.

Анатолий Дмитриевич тоже умер рано. Тетя Надя теперь одна здесь летом с внучками, старшая дочь Оля родила, а у сына где-то в другом месте дача. Она по-прежнему веселая, добрая, они зовут в гости ребятишек, мы даже как-то ходили к ним на спектакль, но она меня не помнит, и, кажется, снова выпивает, как говорила бабушка, поддает. Не сильно, но рядом можно почувствовать едва уловимый запах. Я говорю ей про бабушку, она кивает, но вижу, что не помнит, когда мы уходим, спрашивает, куда нас проводить, я показываю. «А, так это к Петуховым, к Тане, далеко». А я говорю: «Так мы Петуховы и есть». Мне кажется, она не слышит. Или не узнает во взрослой мне маленькую девочку, которая приходила к ним в гости с бабушкой.

 

* * *

Напротив них жила баба Шура, Александра Даниловна, тоже бабушкина близкая подруга, бабушка в шутку иногда звала ее Алехандрой, по имени какой-то сериальной героини. Она хорошо гадала на картах, умела. Говорила, ее прабабушка научила. И девчонками мы все время бегали к ней гадать на женихов. Баба Шура переживала за наше счастье, каждый раз то ругая, то искренне радуясь проделкам бубнового короля, для нее это был словно сериал с родными и близкими героями. И все ее гадания сбывались, если не сразу, то через какое-то время. Она и меня научила гадать, карты то утешали меня, то вселяли надежду. А бабушка ругалась и даже запрещала нам гадать, говорила: «Ну, что она тебе там навыдумывала опять?». Гадать – грех, и мы обещали, что больше не будем, но опять раскидывали карты, пока бабушка не видит.

Баба Шура почти всю жизнь проработала маляршей, у нее были больные ноги, и ночью они гудели так, что спать она не могла совсем, ходила по участку, на рассвете пропалывала грядки, и было у нее в огороде всегда так чисто, красиво, цветов много, а днем она засыпала, сидя на веранде, я приходила к ней гадать и будила ее, она жаловалась на ноги, плакала. Образования получить ей не удалось, муж пил, надо было зарабатывать. Двое детей, бил ее, а наутро плакал, просил прощенья, целовал ноги. Иван был высокий, красивый, говорила, сразу в него влюбилась. Обещал золотые горы, носил на руках. А вышло… Ну, уж как вышло.

Бабушка говорила: «Тяжелая у нее жизнь была». Жалела ее, мне тоже было ее жалко, и я ходила к ней не столько из-за карт. А скорее, чтобы порадовать, отвлечь ее. Она почти все лето была одна. Сын женился на женщине с дочкой, и еще у них потом родилась, но она обеих девочек любила всегда, как родных. Но приезжали они редко, жили в Москве. Дочь Люда все училась, защитила докторскую, преподавала в университете, баба Шура ей очень гордилась. Всегда хвалилась: «Вот мою Люду так студенты любят и цветов надарят и конфет. Умница она у меня». Пока она училась, баба Шура нянчила внука Даньку, когда он был маленький, то все лето тоже здесь, ходил на дискотеки с нами, он был для нее все. Пошел учиться, стал работать, приезжал все реже. Но каждый раз это был для нее праздник. И потом она всегда радовалась, Данька мне лестницу сделал, крыльцо починил, дров наколол. Такая счастливая была. Каждый день ждала звонка от него.

У бабы Шуры была однокомнатная квартира в Королеве, она ее оставила Даньке, а в последнее время все болела, ноги, уже не могла ходить. Звонила бабушке, говорила, в больницу ее кладут. Уже второе лето нет ее, участок зарос, на доме замок.

А тут еще сказали соседи, что вроде как в доме престарелых она, что там уход за ней, ой, ты только бабушке не говори, а то она расстроится, будет переживать. Я не говорила, но бабушка и сама догадалась. Где ты баба Шура, жива ли?

Раньше они собирались все вместе вечером: Людмила Николаевна, Марья Фроловна, баба Шура и моя бабушка Таня, и как дозор шли гулять по дороге вдоль дач. А теперь никого, высокие заборы, дорогие машины, и лишь кто-нибудь из детей промчится на велосипеде быстро, едва различимо, не здороваясь, и вновь тишина.

 

* * *

А дальше – Барковы, тетя Ира и дядя Володя, они тоже из Мытищ, но почти всегда живут круглый год. Дядя Володя работает сторожем, а тетя Ира бухгалтером в нашем садовом товариществе. У них дочь Оля и сын младший, совсем забыла имя, вроде Сережа. С Олей мы со Светой дружили, часто ходили в гости друг к другу. Оля симпатичная, такая высокая, худенькая, с длинными почти белыми волосами и ровной челкой. Мы собирались у нее на чердаке: я, Света и Настя Жукова, и придумали, как в книжке, вызывать духов, взяли блюдце, начертили буквы и круг, положили руки и стали звать Виктора Цоя, любимого Олиного. И тут вдруг блюдце резко дернулось, и мы с криками бросились на улицу, и долго потом сидели у Светки, а Ольга все боялась идти домой.

У них жил зеленый волнистый попугай, он сидел возле радио, и то говорил голосом Ельцина, то пел детские песни. Мы его очень любили, но выпускать его запрещалось, потому что он взлетал на часы, которые под потолком, и гадил на них.

Почти каждый год у них были то котята, то щенята. И даже, когда Оли не было, мы со Светкой ходили их смотреть, у них всегда открытая калитка и дом. По соседству с ними стоял тот самый заброшенный дом, в который мы нередко лазили и даже соорудили за ним что-то вроде шалаша из досок, поклеили там обои и ходили туда играть, но вскоре это место облюбовали бомжи. Когда мы увидели их, то испугались и побежали, а вслед вышел один из них с топором, не знаю, за нами ли он шел, или просто в лес за дровами, но нам казалось, что точно за нами. Мы забежали к Барковым в парник, подхватили котят на руки, и сели на корточки, мужик прошел мимо и мы как-то выдохнули, страшно. А тут еще и дядя Володя пришел. Мы поздоровались и он, не обращая на нас внимания, стал что-то делать по хозяйству.

Так было всегда, можно было просто зайти к любому на участок, поиграть, поговорить, никто никогда не ругал нас и не выгонял, все друг друга знали, и не было никакой охраны, не было шлагбаума с ключами, на которые все время собирают деньги. Было просто, радостно, да и что там было грабить: клубнику, яблоки, малину, этого было и так полно, а дома у всех деревянные, почти одинаковые. Кто первым строился, у тех второго этажа не было совсем, не разрешали раньше, так у Галины Ванны было, такая малюсенькая комнатка на втором этаже, что даже ребенком я с таким трудом пролезала в нее, мы с Никиткой смотрели там Буратино по телевизору, и как мы вдвоем поместились, загадка. У тех, кто попозже строился, уже было что-то вроде чердака, второй этаж, постепенно его отделывали, и выходили комнаты.

Оля долгое время не приезжала. В этом году видела ее пару раз, но, мне кажется, она меня не узнает или не помнит. А с тетей Ирой всегда можно поговорить, как и раньше, всех знает, обо всем спросит.

 

 * * *

Светка жила в даче номер 58. Зеленый деревянный частокол, ворота из сетки, калитка открыта, во дворе стол и деревянные лавочки под яблоней. Дом и кухня, как у всех. Сзади душ, такой же, как у нас, летний, с бочкой. Мама работала воспитательницей, и у них летом всегда были детишки, часто вместе ходили в лес за черникой-земляникой, потом ели ее на кухне, варили тархун. Сестра ее старшая Валя, училась в институте, по-моему, как мама, в педагогическом, а летом работала, поэтому приезжала редко. Папа тоже работал, кажется в каком-то НИИ или на заводе, что-то связанное с антеннами и антенным оборудованием, у них и в доме и на кухне были телевизоры, и ловили они много-много разных каналов, не то, что у нас: первый, второй и третий. Светка спала на втором этаже, и вся комната у нее была обклеена плакатами группы «На-На», ей нравились, а мне почему-то нет, кассетный магнитофон, косметичка с помадой и тушью, Светка ведь старше на три года, ей уже хотелось краситься, казалось, что так красивее. Комнатка была маленькая, а соседняя рядом мамина с папой, дверей не было, закрывали занавесками. Внизу Валькина комната с пружинной кроватью, с подушками, всегда застеленная, бабушкина с дедушкой комната, коридор и веранда, застекленная с вьюнком по окнам, когда тепло можно было спать и там, печка в доме, но когда гроза и дождь отчего-то страшно, что столько окон.

У них был кот Гуцул, черный-пречерный, только маленькое белое пятнышко на шее, Светка говорила, что оно появилось, когда он ошпарился кипятком, он приходил поесть и поваляться на крылечке, в остальное время гулял по деревне и дрался, но Светку слушался, она хватала его и тискала, гладила, он мурчал.

На веранде у них сначала жила бабочка в банке, потом какой-то птенец, тоже подобранный нами, потом еж, кого только не было, мы играли с ними, кормили, думали, что им так хорошо. Однажды в деревне у тети Шуры, где мы всегда брали козье молоко, мы увидели цыплят, они были такие пушистые, желтенькие, так пищали, нам они очень понравились, и Светка сказала, давай одного возьмем, все равно никто не заметит, мы взяли и решили его отнести в наш курятник, один год дедушка с бабушкой держали кур с петухом, и у нас как раз вылупились цыплята, вот мы и подумали, принесем его к курице, она обрадуется, признает его за своего. Но вышло совсем не так, петух клевал его, цыплята и курица гоняли и не подпускали к кормушке. Да и бабушка вскоре заметила незнакомого цыпленка, пришлось во всем сознаться, и тете Шуре. «А, так вот оно в чем дело, а я все думаю, куда у меня один цыпленок делся». Она нас не сильно ругала, сказала, только чтоб больше мы так не делали, мы обещали, что не будем. Бабушка пыталась выкормить цыпленка отдельно, взяла его в дом, грела лампой, но он умер. Мне было его очень жаль, и я плакала. Мы же не хотели, чтоб так.

Со Светкой мы все время где-то пропадали, ходили в деревню к Зуевым, у них были овцы, коровы. Однажды пришли как раз в тот момент, когда стадо во главе с быком возвращалось с пастбища, мы испугались быка, подумали, что раз у нас есть красные цвета в одежде, то он обязательно бросится на нас и забодает, спрятались в уличном туалете, пахло там ужасно, а сидеть пришлось долго, пока все стадо не прошло.

Ходили с Зоей Зуевой пасти коров на коттеджные поля, там раньше были колхозные пастбища, а потом продали под коттеджи, начали строить, многие были уже отстроенные кирпичные, без отделки, без окон и дверей, и тут все заморозилось, не знаю почему, кто-то говорил, что вроде как кирпич радиоактивный, из Чернобыля, но это, скорее всего, мальчишки придумали, чтобы нас пугать. Там мы и сидели, прибегали местные ребята, у Светки с Зойкой там была уже любовь. Играли в карты, кто-нибудь показывал фокусы, или читали книги, или лазили по крышам недостроенных домов.

Теперь все продали, застроили, раньше была тропинка между ними, которая вела прямо в соседний поселок Огуднево, где школы, сады, пятиэтажные дома, большой магазин, а теперь не пройдешь через них, все перекрыли, приходится в обход вдоль дороги, в два раза дольше. А мы через лес, через футбольное поле, которое сделал для мальчишек мой дедушка, выходили прямо к началу дач.

Вечером наряжались, шли на дискотеку в лагерь. Иногда гоняли в Душоново на велосипеде, там тоже была дискотека, сельская, но это было далеко и страшно, и взрослым мы, конечно, не рассказывали, что ездили туда. Колесили целый день в магазин, или на пруд через дорогу, или просто по деревне.

 

* * *

Напротив Светки жил Леха-псих, он, в общем-то, был совсем не псих, просто так его прозвали, даже не знаю почему, хотя странности у него были. Он всем девчонкам дарил цветы и признавался в любви, и когда ему отвечали отказом, он не сдавался, а продолжал осаждать всех подряд, почему-то его совсем не смущало, что он влюблен сразу во всех.

За Светкой жила тетя Галя бабушка Пети. Ребята шутили, что если он Петя, то ему надо жениться на Петуховой, то есть на мне, тогда он будет Петя Петухов. Он был смуглый, как цыганенок.

За их участком – многодетная семья, их всегда столько много ребят, и они все чинят какие-то старые запорожцы, квадроциклы, облепляют машину вокруг и так разговаривая, ремонтируют. Напротив них раньше был проход через болото, мы со Светкой ходили так на пруд и в лагерь, напрямки. Но потом там поселился рыжий, новый русский с бородой, он отстроил несколько кирпичных многоэтажных домов и живет там круглый год. За ним здание правления, старый почерневший деревянный дом. На его крылечке мы собирались все детство, играли, болтали, там было место встреч, потом большие ребята там выпивали, играли в карты, случались драки, били стекла. Их гоняли оттуда, но не помогало, потому как председатель с бухгалтером бывали там только утром в выходные дни, и постоянно там никто не сидел. В итоге крыльцо заколотили и повесили большой замок. Собрали со всех деньги на противопожарный пруд, вырыли за правлением небольшую лужицу, вряд ли он, конечно, стоит столько денег, да и от пожара нас не спасет. Но бороться с теперешней председательшей невозможно, вероятно, как и везде сейчас. Поэтому деньги, собранные то на одно, то на другое, таинственным образом исчезают, а она только разводит руками, так исчезли деньги на приватизацию участков, на дорогу и на многое другое. Кто-то пробовал с ней даже судиться, но, наверное, она исправно платит откаты чиновникам сверху, и все уже давно на нее плюнули. Поэтому и на собрания никто не ходит, а она каждый раз избирает сама себя.

 

 * * *

Дальше по дороге я никого не знаю, из тех, кого знала, многие уехали, или умерли, купили какие-то новые, незнакомые.

В первом доме живет бывшая председательша Белладонна, мы прозвали ее так, потому что она очень походила на Белладонну из мультика. К ней тоже относились с недоверием и недолюбливали, но на серьезном воровстве она не попадалась, разве что помогла родной сестре купить участок на болоте, рядом с правлением. Зато потом, когда она перестала председательствовать, все полюбили ее опять и забыли, что не любили. Однажды мы со Светкой пошли в магазин и по дороге потеряли деньги, стали искать возле ее участка в канаве. И вдруг она: «Девочки, что это вы здесь делаете?». Мы почему-то растерялись, и Светка сказала, а мы гвоздику хотели выкопать, посадить, мама просила, она тут в канаве растет. Она помогла нам выкопать, там и правда, росла красивая розовая гвоздика. А деньги потом чудом нашлись. У нее не было детей, вместо них у нее был большой белый пудель, которого она баловала и любила, как сына.

Вот уже много лет на участке замок, не знаю, жива ли она, ни разу никого там не видела.

 

* * *

– Таня, ну давай съездим, посмотрим участки, – уговаривал Валентин.

– Нет, Валь, не хочу. Ну зачем мне эта дача? – все упиралась я.

У нашей соседки была дача, она всегда возвращалась и говорила, ой, эта дача, не дай Бог, так там устаю. Голгофа. И я все не соглашалась, думала, зачем, а так нам бы первые участки могли достаться получше, не то, что эта низина.

А как Вали не стало, мне здесь полегче, там дома на пятый этаж карабкаться, одна, пусто, а здесь вышел и лес, воздух, страшновато одной, но когда Таня, когда Ольга приезжают еще. Да и соседка Валентина тут, и Шура заходит.

После инсульта, говорят, надо ходить. Вот я и хожу, а не хочется уже ничего.

 

* * *

Сквозь ворота и небольшой лесок выходишь к деревне, шоссе и магазину, со всегда свежим вкусным хлебом и доброй сельской продавщицей, у них тоже теперь есть все, и фрукты, и овощи, и мясо.

Через дорогу пруд и другая деревня. В этом пруду раньше купались, даже тарзанка сохранилась, но потом вроде как какой-то мальчик там утонул. Так ли это, не знаю, но купаться мы боялись, там стали пасти коров, а вскоре пруд зарос, и на нем поселились утки, каждую весну они с утятами, мы кормим их, они выходят на берег, дерутся за хлеб. И рыбаков теперь много.

Возле старой детской площадки построили сцену, там празднуют день поселка, выступают. Сделали даже футбольное поле, только газон на нем все никак не растет, но мальчишки и этим довольны.

А напротив поставили огромную летающую тарелку, она почти как настоящая, может, именно такие они есть, – это памятник НЛО. Говорят, именно в Протасово они приземлились в начале 90-х, и вроде бы есть свидетели, местные жители, которые даже вступили с ними в контакт, этот факт зафиксирован в уфологической энциклопедии. Я никак не могу отгадать, кто же мог вступить с ними в контакт, если из местных жителей в апреле девяностого года там были разве что баба Женя, у которой больные ноги, и баба Шура, которая уже давно ничего не слышит. Но новый глава поселения решил, что это будет новый бренд села Протасова, теперь ведь это очень модно. И, правда, проезжающие мимо на машинах останавливаются и фотографируются с тарелкой, пытаются в нее пролезть, выспрашивают, что это, и многие даже верят, что она настоящая.

Я хожу туда гулять с ребенком, кормим уток, лазаем по площадке, а потом обратно с другой стороны болота, там тоже дачи, продолжение «Лесных опушек» по кругу, и где были поля и раньше, я еще помню, сажали хлеб, кукурузу, теперь продали под коттеджи, обнесли высоким-превысоким забором, такого даже на дачах нигде нет. А рядом лес-болото, целые поляны земляники, черники, отчего-то не собирает никто, и мы, отбиваясь от комаров, едим прямо с куста.

 

* * *

Дочка опять одна. Валя в командировке. А я поздно. Уже одиннадцатый час. Снова Королев вызывал, потом собрание. Вроде и взрослая уже, а прихожу, у нее глаза заплаканные. Снова стояла, смотрела в окно на дорогу. У нас от автобусной остановки тропинка, и она час сидит, два, все смотрит, ждет, не иду ли. Днем по подругам, а вечером страшно одной, плачет. А тут еще соседка сказала, что суп в окно выливает. Не ест.

Таня почти бежит.

Оля у двери.

– Мама.

– Ну как ты? Сосиски купила, сейчас сварю. На тренировку ходила?

– Хорошо. Да. Папа был. Булочку с молоком ела.

– Ну, хоть поела.

 

И опять круговорот. Утром на работу. Может, на пенсии будет отдых. Может, будет.

 

* * *

Она лежит и не может подняться. Такая худая, одни кости.

– Ба, ну поешь, пожалуйста, хоть пюре детское.

Кивает. «Спасибо, Танюш, я не хочу, я же кашу ела, Ольга меня только кормила». Это она со мной так. А маме говорит, не могу, плачет, больно глотать, старается нас не огорчать, мы все просим, чтобы поела, нам кажется, так подольше … она будет… а она ускользает… тает как снег весной.

 

* * *

Помню, когда был инсульт, так испугалась тогда, что не встану, думала, только бы не лежать, обошлось как-то. Так переживала. Лешка подал в суд на мать, разделил счета, отсудил комнату, они все ругались из-за Сашки, из-за отчима. Он уперся. А Лешка все говорит, он ее муж, ему все достанется, а нам с Таней ничего. А Ольга, это все твое воспитание, все твоему Лешеньке, посмотри, кого ты вырастила, с матерью родной судится. А Лешка, я к ним таджиков подселю, чтобы он там не жил. И Таня на меня обиделась. Пыталась их мирить и только все хуже. Что за дурак. Даже разговаривать не хочет. Господи, Господи. Одна я, Вали нет. Так плохо стало, потемнело в глазах. И какая-то музыка дивная, даже не описать, и вроде как иду я по цветущему саду и так красиво, хорошо, и свет отовсюду яркий. Еще подумала, вот теперь и с Валей увидимся, всё. Виновата я перед ним, простит ли меня…

А потом больница, врачи. Ольга с Таней заплаканные. Лешка приезжал. Но я ничего, хожу, потихоньку хожу, сама. И пенсия еще есть, что-то могу, хоть и не хочется уже ничего.

А теперь вот и не встать, боль, все время, мучительная, бесконечная, разве что укол и сплю, наркотик, а потом еще больнее, еще хуже. Долго не хотела, терпела, а теперь вот, видно, не вытерплю без уколов. Так хоть Ольга поспит, устала она со мной, намучалась, наверное. И Таня с маленьким одна.

Лешка из дома ушел, когда поссорились, у меня жил, я тогда и завещала ему квартиру свою, думала, ему нужнее, а потом купил, они деньги дали, отец добавил. Но все равно ему, обещала, он, бедный, один-одинешенек. А Ольга обижается, я знаю, говорят, зачем ему две квартиры, так ведь в той и жить невозможно, старая без ремонта, одни дыры, может, продаст две, купит что-то, так думала, а теперь Ольгу жалко, говорила ей, давай перепишем, а она нет, не надо, ничего не надо…

 

* * *

Бабушка умерла в ночь с 16 на 17 сентября. Последние дни что-то говорила кому-то неведомому, сложно было разобрать, все звуки были похожи на мычание, говорить было очень тяжело. Но в воскресенье сказала четко, мне осталось два-три дня, и в среду умерла, как будто кто-то предупредил ее, заранее рассказал, а в день смерти все говорила, я умираю. Мама весь день была с ней, а ночью зашла и поняла, не дышит.

Похоронили ее в субботу, день был такой солнечный и теплый. Все дождливое лето мы с ней о таком мечтали. На отпевание пришел даже папа, бывший зять. А она лежала такая спокойная, радостная, с тонкими чертами лица, будто уже неземная. А я плакала и никак не могла остановиться, до сих пор не могу. Во время отпевания Лешка прижался к свечке, и у него загорелась куртка, странно, может, знак какой-то. Может, потому, что она его больше всех любила, больше всех о нем переживала. А может, просто хочется видеть какие-то знаки.

Гроб опустили и быстро засыпали землей, теперь она рядом с дедушкой. И я думаю, Бог ей все простил и ей там хорошо, это нам без нее плохо. Я так просила ее, чтобы она мне приснилась, а она все не снилась, и только на девятый день, когда вроде бы я немного успокоилась, она приснилась, словно бы вернулась со мной еще раз попрощаться, утешала меня, говорила: «Таня, ну что… ну что ты так плачешь, не плачь… Все хорошо».

Поминки тихие, грустные, все вспоминали, какая она была, красивая, как умела дружить и помогать… много всего, разве вспомнишь всю жизнь. Вот и нет человека. Только фото, и память немножко еще…

И мне все кажется, что она рядом. Что вот приеду я в Протасово, а она там, дома, выйдет мне навстречу. Как когда-то я с утра прибегала из лагеря, а она меня уже ждала у ворот.

 

* * *

Я приехала туда весной. На сосне в скворечнике, который когда-то прибил еще дедушка, снова поселилась птичья семья, зимой там белка, а по весне – птицы. Кукует в лесу кукушка, отмеряя век. Скрипят от ветра пустые качели. И кажется, бабушка в доме, наверное, греется, топит печку. Вхожу в пустой дом. Холодно. Нет.

 



Кольцо А
Главная |  О союзе |  Руководство |  Персоналии |  Новости |  Кольцо А |  Молодым авторам |  Открытая трибуна |  Визитная карточка |  Наши книги |  Премии |  Приемная комиссия |  Контакты
Яндекс.Метрика