Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
Союз Писателей Москвы  

Об авторе

 

Евгений Лесин – поэт, прозаик, критик.

Родился в Москве в 1965 году.

Учился в Московском институте стали и сплавов, служил в Советской армии, работал инженером-технологом и химиком в котельной.

В 1990-м поступил в Литературный институт имени Горького.

После окончания института, с 1995 года служил в газете «Книжное обозрение».

С 2002-го работает в «Независимой газете» ответственным редактором книжного приложения «НГ– ExLibris».

 

Библиография

 

«Записки из похмелья» (М.: Academia, 2000),

 

«Русские вопли» (М.: Ракета, 2005),

 

«По кабакам и мирам» (М.: Гаятри, 2007; совместно с Ольгой Лукас),

 

«Недобор» (М.: Изд-во В. Гоппе, 2009; совместно с Всеволодом Емелиным),

 

«Легенды и мифы Древней Греции» (СПб.: Красный матрос, 2009).

 

 

ЕВГЕНИЙ ЛЕСИН. «В ФИЛОСОФСКОМ АВТОЗАКЕ»

 

Foto1

 

 

* * *

Боишься смерти, ада и людей,
Боишься слов латинских и английских.
Боишься власти, собственных идей,
Небытия боишься, и за близких.

Боишься ночи, вечера и дня.
И утром тоже страшно и тревожно.
Полиции боишься, как огня.
В глаза не смотришь, ходишь осторожно.

Боишься пешеходов и собак.
И в городе родном - нерусской речи.
Боишься сделать что-нибудь не так,
Боишься, что ответить будет нечем.

Боишься солнца, воздуха, воды.
И засухи боишься, и болота.
Боишься испугаться ерунды
И сам боишься напугать кого-то.

Боишься суеты и темноты,
Боишься перемен и постоянства.
Боишься высоты и темноты.
И подлого закрытого пространства.

Боишься не найти и потерять.
Боишься заблудиться, обознаться.
И главное: боишься перестать.
Боишься перестать всего бояться.

 

 

* * *

То ли май на дворе, то ли самое лето.
В автозаке унылом совет да любовь.
Просто встретились два одиночных пикета.
И ряды оппозиции множатся вновь.

 

* * *

А ко мне вчера, чиста,
Приходила поп-звезда,
Так трясла своим кадилом,
Что расплакались уста.

 

* * *

Ты проплыла походкой царственной
Вчера по думе государственной.
Я полюбил твои булавки,
Духи, законы и поправки.

 

* * *

Ураганы, бомбы, мечети, танки
По всем уголкам планеты.
И у меня
В трехлитровой банке
Заканчиваются конфеты.

 

* * *

А тут и электричество погасло.
Закрякало, вдруг – хоп! – и темнота.
Компьютер что-то бякнул недовольно.
И президент сердито замолчал.
Умолкли развлекательные песни.
Мороженое подло потекло.
Оно лежало подло в морозилке.
И в морозилке подло потекло.
Сижу, как обезумевший Херасков:
Листок бумаги, тусклая свеча.
Вы скажете: романтика и сказка.
Зима, наверно, скажете, февраль.
А я скажу…
И ведь какая сволочь.
То гаснет свет, то снова зашипит.
И пробки издевательски щебечут.
И холодильник тоже загудел.
И снова замолчал. И телевизор,
Хоть выключен, а все-таки бубнит.
Бормочет про счастливую Россию.
Так партию куда-то там зовут.
Мне страшно, няня.
Лиза, где электрик?
Экран-то телевизора погас,
А все равно оттуда тянет руки
Настойчивый угрюмый депутат.
Сурово говорит он про законы,
Пугает снова чем-то и грозит.
Курлыкаешь, грозит, впотьмах у свечки,
А я сейчас приду и укушу.
Сидеть, рычит, и трепетно бояться.
А я сижу, боюсь и трепещу.
Забрался бы, конечно, в холодильник,
Но там ведь тоже кто-нибудь сидит.
Эксперт какой, а то и политолог,
А то телеведущий и певец…
Я в ужасе вскочил, мечусь по клетке.
Скачу, как ошалелый кенгуру.
То в сумку головой, а то из сумки,
А то гляжу с укором на Луну.
И знаю, что поспать бы не мешало,
Но в ужасе хожу, хожу, хожу…
Куда-то все плывет перед глазами.
До завтра и до встречи на полу.

 

* * *

Помним, любим и скорбим,
Не забудем, не простим.

 

* * *

Когда Москву разрушат, как Содом,
За все ее победы и парады,
Из города греха в счастливый дом
Бегите, не оглядываясь, гады.

Вы здесь чужие, праведники вы,
Бегите и молитесь, боги с вами.
А я пойду бульварами Москвы
Беседовать с фонарными столбами.

Мы сами, как всегда, всему виной.
Но если вдруг случайно среди улиц
Я встречу столб еще и соляной,
Скажу: спасибо, Вы хоть оглянулись.

 

МАСКИРОВКА

 

Говорят, что весна, что воскресенье вербное.
Говорят, скоро пасха, Первомай и парад.
Говорят, что в Кремле настроенье нервное.
И чиновники улетают косяками за МКАД.

И природа не любит, когда вокруг все голое.
И огари торопливые пробивают лед.
Глупое грустное маскируется под веселое
В надежде, что маска когда-нибудь прирастет.

 

* * *

Если рай – Подмосковье, то ад – под Москвой.
На зеленой и серой, и на кольцевой.
А для тех, кто не выменял душу
На погоны, чины и на прочий олимп,
То для них есть вполне комфортабельный лимб:
Когда поезд выходит наружу.

Но когда он работу забросит свою
И в туннеле стоит, то, конечно, в раю
Лучше быть: там река и прохлада.
Только скучно в раю, я то вою, то пью
Без привычного нашего ада.

 

* * *

Она сидела, уткнувшись в Пруста,
Когда я поднял глаза от Пристли.
Меж нами сразу возникли чувства.
Она читала чужие мысли.

Она гасила огни притона
Туманным взором, а скокарькнокал.
Разлил я водки и за Платона
Ее отведал, как Эмпедокл.

 

 

* * *

У нас один закон, и он суров,
У нас один дракон, и он не вечен.
Мы шли за новгородским буйным вечем,
Где Жанна Д’Арк затребовала дров.
Король не запрещает есть коров
Тому, кто подкаблучен и увечен.
Мы вышли за порог и за покров,
Иные где-то тут, а мы далече.

И нам пора на бал и на банкет.
Я говорю: ты ль Данту диктовала
Страницы ада?
Отвечает: нет.
И голову кладет на покрывало,
Где Камасутра или Калевала
Всегда дают неправильный ответ.
Не Клеопатра ноги омывала.
Не Пенелопа делала минет.
Меня зовут на свадебный обед.
И я пошел, поел, не полегчало.

Но тут они поймали жениха
За онанизмом. И недолго били.
Летела жизнь, как бог, в автомобиле,
И выходила голая сноха.
И свекор не родня, грехи на гриле,
Мент едет на козе и на кобыле,
И черти разрывают петуха.

Товарищи, купите папиросы.
Товар ищи, продажная душа.
Солдатик, уходи, поют матросы,
Зачем вы задаете нам вопросы,
Морским узлом завязывая косы,
И воздухом отравленным дыша,
Где миром правят Гоголь и отбросы?

 

* * *

Улыбнулся спокойно: не стой на ветру,
Не твори из творений кумира.
Иисус, омывающий ноги Петру,
Одиссей, прошагавший полмира.

Всеблагие уснут на кровавом пиру,
И не встретит героев Пальмира.
Одиссей, омывающий ноги в Перу,
Иисус, захвативший полмира.

Пролетают вороны над стадом овец
И шумит Средиземная лужа.
Блудный сын, блудный дух да и блудный отец
Одиссея, приблудного мужа.

Заливается снова, язык без костей.
Да какие там кости, ты спятил?
Из таких бы людей да побольше гвоздей
Для хороших и разных распятий.

 

* * *

Жил на свете плагиатор.
Просто гадина и тварь.
Он однажды у поэта
Слово «небо» прочитал.
Или может, слово «солнце»,
Или «воздух» или даже
Сочетанье «вот те на».
И тогда глухою ночью
Под покровом темнотищи
Он украл, подлец, то слово,
Буква в букву, вот ведь гад.
А потом еще, скотина,
Слово краденое – «небо»
Вставил в собственный стишок.
Отвратительный, бездарный.
Омерзительный стишок.
В общем так, подручный Джона,
Выпьем, няня, где же кружка,
Что ты вьешься, черный ворон,
Получи, фашист, гранату,
Не ходите, девки, в лес.
Там ужасный плагиатор,
Там огромный плагиатор,
Вор, паскуда и стервец,
Может даже и цитату,
Может он твою цитату
Взять и гадостно украсть.
Ты цитировал цитату.
Ты искал себе цитату.
Ты любил свою цитату.
Он прочел ее и – хвать.
Я, мол, тоже слов плантатор.
И цитировать хочу
Ту же самую цитату.
Ну не гад ли, не козел?
Мы писали, мы писали,
Наши пальчики из стали,
А коварный плагиатор,
Отвратительный хитрец.
Он получит, плагиатор,
Прямо в рыло, плагиатор.
А к полякам в Улан-Батор
Уезжает Ежи Лец.

 

* * *

Купил котлеты в магазине
И в сумку их не положил.
В тоске по желтой Прозерпине
Среди оранжевых кобыл.

А может, просто обманули
И стал я жертвой воровства.
Ведь говорил Иван Бернулли,
Что здесь не Рига, а Москва.

И значит, нежные поэты
Должны быть яростней горгон…
А кто-то ест мои котлеты.
Какая бяка все же он.

 

* * *

В соседнем доме окна желты
Мне там сказали: да пошел ты.

 

* * *

Виноваты всегда другие.
Хоть потоп, не твоя вина.
Говорят, что прошли «лихие»
Да и «прежние» времена.

Говорят, что не те масштабы.
Говорят, что не тот размах.
Просто маленькие ухабы,
Перегибчики на местах.

Там волнуются о бейсболе.
Здесь душа за футбол горит.
Но любовь никогда без боли
Не бывает и без обид.

И в уютной берлоге ватной
Не услышит и не поймет
Вопли Родины суррогатной
Ваш пробирочный патриот.

 

* * *

У вас майдан, у нас чемодан.
Она пошла на Красную площадь.
Курбан баран, а я в драбадан.
Лошадь упала, упала лошадь.

А тут салют из семи валют.
А там огни несвятогоЭльма.
Иди на Север: тебе нальют.
Иди на Юг и залей там бельма.

Иди на Курский вокзал и в Кремль.
Все равно пропадешь на любом майдане.
Господь не выдаст чужой гарем.
А свой устав оставит в зиндане.

Упала лошадь, кишмя киши,
Крути педали и цыкай зубом.
Играла музыка, танки шли
И поросенок бодался с дубом.

 

* * *

Власти опять жируют.
А у людей раздоры.
Слышите: маршируют
Бодрые мародеры.

Не доверяй тихоне.
Баба всегда шалава.
В каждом Иерихоне
Бродит своя Рахава.

Бог поцелует в губы
И объяснит измены.
Заголосили трубы
И задрожали стены.

Молча скучают горы
Возле горячих точек.
Будет разрушен город
Ради известных строчек.

 

МЯУКАЕТ

 

Слова, конечно, не для местных,
Но не идут из головы:
Не убивайте неизвестных,
А вдруг у них среди Москвы,

Среди угара и раздора,
Среди тарелок и картин
Остался котик без призора
И зло мяукает один.

 

* * *

Стыдно сказать, но и грех утаить.
Может, уже не кошерна свинина?
Наша надежда и боль – Украина
Бьется за правду, которой не быть.

Бьется за то, что на нашей земле
Как-то уже невозможно представить.
Я продолжаю отечество славить:
Небо в алмазах, Россию во мгле.

Только к чему нам такая чума?
Пир отменили, не glad я toseeyou.
Я бы давно не болел за Россию,
Если б она не болела сама.

 

С НОЧНЫМИ ГОРШКАМИ

 

Когда Мархлевского бомбили,
То мама с братом и сестрой
С горшками шли на Моховую,
За юбку бабушки держась.
Когда бомбили Моховую,
Горшок уверенной рукой
Сжимая, к Знаменке шагали,
И не теряли с юбкой связь.

Когда бомбил упорный немец
И Маркса-Энгельса назло.
Москва разбитая лежала,
Война была невдалеке,
Но как-то все-таки отдельно.
И в Подмосковное село
Они пылили по дороге
С горшком и юбкою в руке.

Война закончится не скоро.
Упорный немец над Москвой
Кружа, идет навстречу смерти,
Идет Россия, помолясь,
Идет история куда-то.
И мама с братом и сестрой
Идут с горшками всей ватагой,
За юбку бабушки держась.

 

* * *

Коммунальная квартира.
И Вороньей смерть слободки.
Вот опять на Марше мира
Либеральные бородки.

Ты летишь на вертолете,
Спят бездомные собаки.
Ты всего лишь на работе.
В философском автозаке.

Издают немало гула
Либеральные бородки.
И Россия утонула:
Не уйти с подводной лодки.

Ты идешь из ресторана.
У тебя такая шляпа.
За Бандеру ты Степана,
Ты за Бендера Остапа.

Разговор у вас короткий.
Рассуждают об Итаке
Либеральные бородки
В философском автозаке.

Ты всего лишь на работе.
У тебя одна зарплата.
И летит на вертолете
Смерть, по-прежнему крылата.

То ли суп у них с мадерой.
Референдум с батарейкой.
Ты за Сталина с Бандерой.
Ты за Бендера с Корейкой.

Называется Массандрой
Дрянь зеленая порою.
Обзывают вас Кассандрой
И сжигают вашу Трою.

Не пускайте же в квартиру
Деревянную лошадку.
Хватит городу и миру
Резать нашу правду-матку.

Ты идешь без конвоира,
Потому что сам конвойный.
Не грусти на Марше мира,
Мир большой и многослойный.

Либеральная химера,
И бородки, и бараки.
Спорят Бендер и Бандера
В философском автозаке.

 

 

* * *

дом в середине заполярья
с чудесным видом на полярье
возьму с сокровищами ларь я
и салтыковой выдам дарье

качки примерили очечки
премьеры ходят на премьеры
и в каждом доме стукачочки
кругом хорошие примеры

кругом отличные манеры
поместья нет зато амнистья
да нет товарищ я с венеры
там у деревьев тоже листья

гоморре скучно без содома
так выйди вон и прогони же
и потолок и крыша дома
то выше плинтуса то ниже

велела родина крепиться
какие греки киприоты
хотдоги гамбургеры пицца
и патриоты патриоты

 

КАМЕНЩИК

 

- Каменщик, каменщик, в курточке грязной,
Что ты там строишь, ответь?
- Строю я козни России прекрасной,
Вольный я каменщик ведь.

- То есть масон. Что ж ты, подлая рожа,
Ах, же ты Анна Болейн.
- Да, я масон, я Клейнмихель Сережа,
Кстати, по кличке Портвейн.

- Как же не стыдно тебе. Изначально
Ты нам тревожишь покой.
- Стыдно, я плачу, и плачу печально.
Я и такой и сякой…

Долго я бил его в белые груди.
Тихо снимал ордена.
Рядом гуляли счастливые люди.
Жить продолжала страна.

- Каменщик, каменщик, хватит валяться.
Что же молчишь ты, ответь?
Полно кривляться тут и притворяться.
Строил бы лучше мечеть…

День догорал, беспокоен и светел.
Гнался за гопником лох.
Каменщик мне ничего не ответил.
Делая вид, что издох

 

* * *

Две тысячи четырнадцать. Неясно,
Что ждет нас. Но сегодня, боже свят,
Все как-то уж совсем взрывоопасно,
Почти, как сотню лет тому назад.

А я-то помню: окна без решеток
На первых этажах, ну а ключи
Под ковриком лежали. Хорошо так.
И дворники все были москвичи.

Ужасный век. Ни выдоха, ни вдоха.
А мне невероятно повезло:
У нас была безликая эпоха.
В такую жить еще куда ни шло.

 

 

Полную версию книги в формате pdf вместе с обложкой можно скачать на сайте электронной библиотеки IMWerden (Германия, Мюнхен).

http://imwerden.de/cat/modules.php?name=books&pa=showbook&pid=4051

 



Кольцо А
Главная |  О союзе |  Руководство |  Визитная карточка |  Персоналии |  Новости |  Кольцо А |  Молодым авторам |  Открытая трибуна |  Видео |  Наши книги |  Премии |  Приемная комиссия |  Контакты
Яндекс.Метрика